«Европейская правда» в сотрудничестве с Украинским центром европейской политики при поддержке Фонда Конрада Аденауэра в Киеве представляет цикл разговоров о европейском прошлом и будущем Украины и европейской идентичности украинцев.
Мы не ставим целью доказать, что Европа завершается не на западных, а на восточных границах Украины. Для нас это уже давно стало очевидным. Как и то, что Украина безвозвратно выбрала для себя европейский путь.
Теперь же нам важно осознать, как окончательно убедить граждан стран ЕС, что Украина просто возвращается в свой европейский дом.
Наша первая дискуссия была с мыслителем и основателем Института фронтира Евгением Глебовицким.
А нашим новым гостем стал философ и президент украинского ПЭН-центра Владимир Ермоленко.
Ниже приводим текстовое изложение главных тезисов нашего разговора, но искренне рекомендуем посмотреть и видео.
шембеддед центентщ
Когда европейцы начали понимать, что мы тоже являемся европейцами? Конечно, некоторые европейцы все понимали всегда.
Например, это было очевидно для Вольтера, который в XVIII веке писал об украинских казаках – и для него было очевидно, что это отдельный от московитов народ.
Или если мы берем Средневековье, то Русь несомненно являлась известным в Европе государством.
Но если говорить о недавней истории, то здесь возникает вопрос. Ведь, как мне кажется, в 90-х годах прошлого столетия для Западной Европы была очевидна европейская сущность стран Восточной Европы, включая страны Балтии – все то, что Милан Кундера называл «украденным Западом».
Кстати, именно его эссе «Трагедия Центральной Европы» в определенной степени задал на ментальной карте понимание для западных европейцев, что такие страны как Польша, тогдашняя Чехословакия, страны Балтии, Венгрия – это безусловно европейские сообщества.
Авторитет Милана Кундеры и некоторых других, прежде всего польских, чешских, словацких диссидентов, сыграл здесь свою роль.
Однако наших диссидентов не услышали, тоже по разным причинам, прежде всего потому, что они все сидели в ГУЛАГах.
Поэтому если в отношении Балкан уже существовали огромные сомнения, это Европа или нет, то страны бывшего СССР, за исключением стран Балтии, воспринимались как Россия или зона ее влияния.
И Запад без особых проблем согласился с ситуацией, когда украинская независимость стала определенным компромиссом, позволившим бывшим партаппаратчикам, бывшим бюрократам, «новым украинцам», преступникам и так далее обворовывать Украину.
Именно поэтому мы должны понимать, что известный тезис о том, что мы с Польшей в начале 90-х были в одной точке, неправда. Мы не были в одной точке ни в 1990 году, ни в 1989 году.
Поэтому в странах Центральной Европы было принято решение, что это «украденный Запад», который возвращается домой и куда можно и стоит инвестировать.
А в Украину никто не собирался инвестировать, ведь на Западе согласились с тезисом, что «Техас будут грабить техасцы». То есть, там согласились отдать ситуацию на откуп так называемых местных элит.
Поэтому отношение к Украине как к части Европы было постепенным процессом, и слава Богу, что мы выгрызли эти 90-е.
Ведь мы могли бы пойти по пути России и Беларуси, где люди испугались 90-х, этого духа анархической свободы. И это завершилось Лукашенко и Путиным.
В то же время украинцы приняли эти 90-е как определенный вызов. Да, мы избрали Кучму, однако потом у нас были «Украина без Кучмы», Оранжевая революция, в конце концов – Революция достоинства.
Это было частью процесса нашего понимания себя как части Европы.
Аналогичная ситуация происходила и в начале XX столетия, когда Украина в первый раз пыталась восстановить свою независимость.
Возьмем принцип самоопределения наций, провозглашенный американским президентом Вудро Вильсоном, по которому США растерзали империю Габсбургов. Но на этой карте украинцев не было! Ведь нас еще не было в сознании европейцев как отдельного народа.
Есть классическая история о президенте Вильсоне, когда его спросили, что происходит с русинами – то есть украинцами, как их называли в Австро-Венгрии. И его ответ на пресс-конференции звучал примерно так: что-то там происходит вокруг русинов, но я не помню, что именно.
То есть это отличие нас от наших западных соседей возникло не в конце прошлого столетия из-за того, что у нас советская власть просуществовала на 20 лет больше, а гораздо раньше.
Поэтому история вхождения украинцев в Европу – это история о будущем, а не о прошлом. И это большой эксперимент.
Когда мы говорим, что украинцы возвращаются в европейский дом, это отчасти так, а отчасти не совсем.
Для некоторых европейцев Европа заканчивается там, где находились границы Габсбургской монархии, условно говоря – куда доходил поезд из Вены.
Однако огромные территории, находившиеся под Российской империей, для многих европейцев воспринимались как нечто иное, не как Европа.
Именно поэтому, как мне кажется, для европейцев важно понимать, что на самом деле Европа продолжает расширяться, в том числе и ценностно.
И Европа должна быть там, где в принципе ее не всегда было.
Не стоит ставить знак тождества между национальным возрождением и тяготением к Европе. Это два разных процесса, и в определенный момент они могут расходиться.
Дело в том, что даже когда мы посмотрим на Западную Европу, мы видим разные эпохи разных идеологических консенсусов.
После конца Второй мировой войны консенсусом был некий гибрид социализма и либерализма. Это очень хорошо описывает Тони Джатт в своей классической книге «После войны», которую я очень советую прочесть.
У нас в это время происходил также схожий интеллектуальный процесс. Ведь наше диссидентское движение от шестидесятников – от Хельсинкского союза до Народного Руха – это был компромисс между идеей национального возрождения и идеей прав человека.
А где-то в 80-е годы на Западе появляется другой консенсус, который следует назвать консервативно-либеральным. К власти приходят Маргарет Тэтчер, Рональд Рейган, Гельмут Коль.
Националистическая идея отделяется от либеральной и начинает ее критиковать. А национализм в свою очередь радикализируется и уходит слишком далеко.
Поэтому этот консервативно-либеральный консенсус сейчас рушится в ряде стран Европы. Либерализм и консерватизм радикализируются. Это то, что мы видим в Центральной Европе: Орбан, Качиньский…
У нас в Украине этого пока нет. Но это не факт, что он не появится когда-то.
Но когда ты в войне, то понимаешь, что ты не можешь быть патриотом, не являясь либералом, не выступая в том числе за индивидуальные свободы.
Но одновременно ты не можешь быть либералом, не являясь патриотом, потому что ты понимаешь, что если это государство исчезнет, то никаких либеральных ценностей здесь не будет.
Однако это все очень сложно объяснить сегодняшним европейцам, воспринимающим государство как данность.
Они не понимают, что в современном мире есть только один механизм обеспечения прав человека, которыми они так гордятся. К сожалению, это может сделать только государство.
Международное право, как мы видим из этой войны, есть хорошая обертка, хорошая идея, однако оно не работает.
У международного права нет своей полиции, нет судов, которые прямо сейчас могут принять решения, которые станут обязательными для всех, нет международных сил правопорядка.
Поэтому единственной и главной силой, которая позволит тебе не быть обворованной, чтобы защитили твою жизнь, чтобы защитили твою частную собственность, остается эффективное государство.
Но для европейцев это не очевидно, и это им нужно объяснять. И мы видим опросы, что в странах ЕС, даже в Польше, лишь маленькая часть людей говорит, что они готовы с оружием защищать свою страну.
Перед Европой сейчас стоит огромный вызов.
Если президент Макрон и другие европейские лидеры действительно хотят стратегической автономии ЕС, они должны научиться жить без США. По крайней мере, в теории.
Потому что дальнейший курс США предсказать очень непросто – там сейчас играет много разных ставок. А Европа все еще очень зависит от американского зонтика безопасности.
«Представьте: Трамп становится президентом и выходит из НАТО. Это меняет все в Европе». Разговор с Глебовицким
Европа должна быть готова к худшим сценариям. Например, Дональд Трамп снова становится президентом и принимает решение о выходе из НАТО.
Что тогда будет с Европой? Кто будет ее защищать?
Хорошо, у Франции ядерное оружие, но другие страны, что будет с ними?
Об этом стоит думать уже сейчас и быть готовыми к самым безумным сценариям.
Каков был ответ Европейского Союза на Оранжевую революцию? Это было «Восточное партнерство».
Был ли это адекватный ответ? Ведь его идея не заключалась в поддержке вступления стран-соседей в ЕС, а скорее наоборот.
Фактически это было мнение о том, что Европа и соседние страны сотрудничают, даже строят зону свободной торговли, но без всяких перспектив членства.
Фактически это было закрепление того, что Украина не станет членом ЕС. И нам пришлось с этим согласиться. По крайней мере, формально.
Но мне кажется, что украинцы восстали не только против воли России.
Мы также пошли против воли Европейского Союза.
Наше настояние, что мы не соглашаемся на предложенный формат, который мы стремимся стать членами ЕС, фактически разрушило концепцию «Восточного партнерства».
По своей воле мы сломали не только имперские амбиции РФ, но и убеждения наших партнеров, которые в своей ментальной карте до сих пор считали так называемое постсоветское пространство частью России.
Давайте просто посмотрим в историю.
Возьмем Грецию. Когда оно стало частью Европейского сообщества? Это был 1981 год, всего семь лет после падения диктатуры «черных полковников».
Или возьмем Испанию и Португалию. Их диктатуры Франсиско Франко и Антониу Салазара закончились в первой половине 1970-х. А в 1986 г. эти страны стали членами Европейского сообщества.
Зато у нас диктатура закончилась в 1991 году, но нам до сих пор говорят, что мы к чему-то не готовы.
То есть на самом деле речь идет не о готовности страны к европейским стандартам, а о готовности ЕС принять ее.
И это мы тоже должны до сих пор доказывать, ведь эту стену мы еще до конца не сломали.
В большинстве европейских стран, это мы видим по общественному мнению, существует симпатия к Украине. За Россию выступают только какие-то фрики, и их явное меньшинство.
Более того, большинство граждан этих стран считают, что Украине нужно и дальше помогать. Но здесь мы сталкиваемся с ключевой проблемой – мало кто понимает, до какого предела должна дойти эта помощь.
Когда ты говоришь западным европейцам, что это наша общая война, и их в том числе они откажутся это воспринимать.
За исключением определенного количества интеллектуалов, которые это понимают, это все еще большая стена, о которой мы до сих пор деремся.
Но это не значит, что мы недорабатываем. Скорее следует говорить, что Европа стоит перед большой трансформацией. Она должна осознать, что она давно уже не хозяин мира, более того, ей нужно защищаться. Что прежние конфликты возвращаются и что по миру идет тенденция, что демократии становится все меньше.
Европейцы должны сгруппироваться, а для этого должны понять уровень угроз. А вместе с тем, что сегодняшний украинский опыт – это их опыт через 10-15 лет.
А соответственно – делать выводы и готовиться к войне и противостоянию.
И именно в этом Украина может помочь другой Европе.
Записал Юрий Панченко,
редактор «Европейской правды»