Несмотря на военное положение в стране, летом 2026 года активность улицы традиционно возросла. Иногда это происходит в рамках законодательства, как, например, очередные «картонные протесты«. Иногда толпа криминализируется – как 8 июля во время нападения на военных ТЦК и СП во Львове.
Улица пока не диктует повестку дня в Украине и не подменяет собой государственные институты, но является лакмусовой бумажкой настроений, по крайней мере, части общества.
УП поговорила с психологом Ольгой Кухарук о том, чем отличается агрессивная толпа от мирного собрания неравнодушных граждан; почему в критические моменты истории человек ищет поддержки в коллективном «мы»; как общество во время войны теряет чувство общей судьбы, а также чем «Новосанжарский позор» 2020 года отличается от «Сиховского позора» 2026 года.
Реклама:
От общей идентичности к атомизированному обществу
Ольга Кухарук, старший научный сотрудник Института социальной и политической психологии НАПН Украины
– Почему в критические моменты возникает необходимость растворить «я» в коллективном «мы»? Здесь можно вспомнить историю об «оргии на Щекавице» или зимнюю вечеринку на Киевском море.
– Ощущение общности – это способ преодолеть беспомощность и уменьшить склонность к катастрофизации, когда мы остаемся один на один со своим страхом. Поэтому, когда у меня возникает сильная эмоция, намерение, и я не знаю, что с этим делать, я буду искать поддержки извне. Когда я открываю социальные сети или выхожу на улицу с плакатом, это действие даёт мне уверенность в том, что я не один.
Лучший, пожалуй, пример объединения – 24 февраля 2022 года, когда «мы» было выражено максимально сильно.
– С тех пор прошло 4,5 года, и сегодня общество не производит впечатления сплочённого. Почему так происходит?
– Существует такое понятие – общая идентичность, разделяемая всеми нами, или общая судьба, которая особенно остро ощущается в критические моменты. Начало полномасштабной войны, угроза ядерного удара, суровая зима с отключениями электричества делают нас всех равными и объединяют.
Но чем больше мы адаптируемся к новой реальности, тем больше расслаиваемся в социальной динамике. Становится очевидным, что кто-то выстраивался в очереди в военкоматы в 2022 году, а кто-то пятый год скрывается. Кто-то устанавливает себе какие-то устройства, чтобы иметь электричество во время длительных отключений, а у кого-то такой возможности нет. Одни районы протестуют, что у кого-то «лучшие» графики отключений, кто-то у кого-то свет украл.
Общая судьба – это очень неустойчивый феномен, он не может существовать долго.
В состоянии хронического стресса и травмы мы отдаляемся друг от друга. У тебя уже мало сил общаться, ты только что пережил обстрел, а кто-то из-за границы пишет: «У меня депрессия». У неё действительно депрессия. Но я думаю: «Елки-палки, я чуть не умерла, а ты мне пишешь о том, как подбираешь себе антидепрессанты! Почему ты не спрашиваешь, как у меня дела?». А когда спрашивают, как у меня дела, я думаю: «Зачем ты спрашиваешь, ты что, не знаешь, как у меня дела?».
Чем больше этой накопившейся травмы и стресса, тем больше мы склонны изолироваться друг от друга.
По отношению к чужим группам растет настороженность, предвзятость, ощущение, что другим мой опыт не понятен. Например, семьи ветеранов будут преимущественно ориентироваться на своих, развивая внутренние социальные связи. При этом это не будет атомизация из разряда «мы объединимся, а потом выйдем к вам для взаимодействия». Это будет атомизация в стиле «нас никто не понимает», «весь мир против нас».
– Что ещё способствует атомизации общества во время войны, помимо различного опыта войны?
– Факторов много. Один из них – ошибки в коммуникации государства, из-за которых разрушается резильентность, то есть способность человека справляться со стрессом. Есть очень много нюансов в том, как государство должно правильно общаться с обществом. И главный из них – это, конечно, прозрачность, честный разговор о сложных вещах и одинаковые для всех, понятные и справедливые правила или, по крайней мере, такие, которые воспринимаются большинством как справедливые. Очевидно, что сейчас ничего подобного нет.
В ситуации длительного стресса ощущение общей судьбы пошатывается. А регулятора, который бы поддерживал объединяющий нарратив, нет – это может быть государство или влиятельный негосударственный сектор, или настоящие лидеры мнений, которым доверяют. И, соответственно, в этом хаосе, усугубляемом травмой, мы и находимся.
– Ошибки в коммуникации в определенной степени могут объяснить поведение тех, кто, например, во Львове набросился на группу оповещения ТЦК, но не являются оправданием нарушения закона, не так ли?
– Пожалуй, прежде всего нужен дисклеймер: о таких вещах стоит говорить не для оправдания тех, кто уклоняется от своих обязанностей. Особенно тех, кто нарушает закон в отношении военных, служащих в ТЦК. И то, что мы разбираем, это не оправдание, а объяснение того, какими должны быть следующие шаги, чтобы смягчить эту ситуацию.
В головах у людей очень часто находится набор разноплановых, противоречивых представлений. В нашей реальности люди совершенно спокойно и без каких-либо когнитивных диссонансов сочетают противоречия. Украина – ненька, ВСУ – котики, волонтеры – молодцы, а вот ТЦК – это зло. Такие или подобные противоречивые представления могут быть и у гражданских, и у военных.
Я очень не люблю образ среднестатистического гражданина, но если мы спросим, нужно ли менять ребят в армии, думаю, что 100% опрошенных скажут: конечно, да, люди пятый год там, кто-то и дольше.
Но если этот вопрос свести к «должен ли я лично служить?», то ответ очень часто будет иметь продолжение. Я помню это ещё со времён АТО, например, потому что занималась этим. Там были ответы: «пойду, когда россияне будут за Днепром», «когда будут за Збручем», «когда нам дадут «Джавелины»», когда одно, второе, третье, пятое. Условно говоря, всё сводится к тому, что людей нужно менять, но ведь это должен делать не я и не мои родные.
Это происходит, в частности, из-за того, что с 2014 года не сформировался адекватный образ войны. Я не могу здесь опираться на исследования, но очень много работаю с людьми и могу сказать: у большинства нет представления о войне, о войске, о том, чем занимается человек в армии.
У нас есть публикации об очень крайних проявлениях войны – либо о героических героях, либо о предательстве. В то же время очень мало говорят о том, как работает тыл, как работают повара, как функционируют вторая и третья линии обороны.
Своё представление о жизни в армии люди формируют на основе тех спорадических материалов в прессе, социальных сетях, случайных рассказов и фильмов о войне.
На это абсолютно точно накладывается враждебная информационно-пропагандистская кампания, которая раздувает и усиливает страхи.
В противовес этому государство фактически не производит ничего, кроме идеи несокрушимой несокрушимости. Ни прозрачных правил мобилизации, ни сроков демобилизации, ни адекватного денежного обеспечения.
На что должен опираться человек, принимая решение о мобилизации? Он может опираться на свой патриотизм – такие люди точно есть, но их меньшинство. На что ещё? На знания, на мотивацию, основанную на других, более рациональных причинах, на ощущение чётких перспектив и понимание правил игры. А с этим у нас большие проблемы.
Поэтому мы должны понимать, что если речь идет о явлении, к тому же подогреваемом враждебными СМИ, должна быть очень четкая, прозрачная рамка – нельзя рассчитывать только на патриотизм. Большинство жизненно важных для государства нарративов должны быть четко сформулированными, действенными и устойчивыми, чтобы они не формировались спонтанно в той самой уличной или виртуальной толпе людей.
Человек в толпе
– Чем толпа отличается от группы сознательных граждан, собравшихся в публичном пространстве, чтобы выразить свое несогласие или, наоборот, поддержать кого-то?
– Говоря о группе сознательных граждан, мы подразумеваем, что её составляют личности, она более организована, объединена общими ценностями и правилами, имеет меньший уровень эмоциональной заряженности, чем толпа.
Слово «толпа» имеет преимущественно негативную коннотацию, поскольку ассоциируется с чем-то импульсивным, стихийным, хаотичным, управляемым эмоциями.
Личность разумна, толпа безумна – это та грань, которую описывали классические работы Лебона или Зимбардо. Но правда заключается в том, что этой классической границы в реальности не существует. Даже если речь идет о стихийной толпе, то в чистом виде мы вряд ли её где-то найдём.
Близкая мне теория социальной идентичности не рассматривает толпу как безумное и бездумное объединение людей. Даже в ней всё равно будут элементы контроля, правила поведения, лидеры, определённое осознание.
Толпа действует в рамках некой идентичности. Условно говоря, если футбольных фанатов можно подтолкнуть к тому, чтобы разбить окна в кафе, то вряд ли удастся заставить их избить пожилого человека или ребёнка.
На самом деле существует очень много исследований, посвященных поведенческим тенденциям человека в толпе. Проблема в том, что на современном этапе социальная психология – скорее описательная наука. Она может ретроспективно проанализировать то, что было. Сказать, какая закономерность сработает в следующий раз, практически невозможно.
– То есть невозможно сказать, когда в толпе возникает точка бифуркации, после чего события становятся неконтролируемыми?
– Если бы мы знали, что такое «красная кнопка», то жили бы в антиутопии типа Оруэлловской. Конечно, есть перечень искр, но предсказать, что именно в этот момент хворост и искры сойдутся, абсолютно невозможно.
Если взять даже тот эпизод с нападением на военных ТЦК во Львове, то очень много факторов могло сойтись в одном месте.
Возможно, в этот момент в толпе появился кто-то харизматичный, кто подстегнул его.
Может влиять фактор анонимности – насколько люди чувствуют свою безнаказанность. Фактор алкоголя – вечер пятницы. Достаточно острыми бывают столкновения, когда с одной стороны находится военный, а с другой – военный или ветеран, человек с боевым опытом. Между ними бывает взаимопонимание, а бывает, что они начинают между собой меряться опытом. Или наоборот, когда противостояние происходит из-за противопоставления военный – гражданский.
И всегда есть некий фактор случайности. Вспомните Революцию достоинства, когда нередки были провокации, но эти провокации долгое время ни к чему не приводили. Пока не пролилась первая кровь. Это тот момент, которого можно ожидать, но никогда не предсказать заранее.
Что управляет толпой. Справка УП
Психологи считают, что к свойствам толпы относятся анонимность её участников, размывание личной ответственности, высокая внушаемость, доминирование эмоций, потеря самоконтроля и ослабление критического мышления.
Французский учёный Гюстав Лебон сравнивал жизнь в толпе с заражением болезнями, имея в виду распространение психического состояния одних людей на других.
«Кем бы ни были люди, составляющие толпу, насколько бы они ни были похожи или непохожи по своему образу жизни, характерам, занятиям или уму, факт превращения их в толпу подчиняет их своеобразному коллективному разуму, заставляющему их чувствовать, думать и действовать таким образом, который совершенно отличается от их действий, чувств и того, как каждый индивид чувствовал бы, думал и действовал, если бы находился в одиночестве», – писал Лебон.
Эту гипотезу отчасти подтвердили и эксперименты американского психолога Соломона Аша в 1950-х годах.
Участникам показывали карточку с линией-эталоном и вторую карточку с тремя линиями разной длины. Нужно было назвать, какая из трёх линий равна эталону. В комнате сидел один настоящий участник эксперимента и группа подставных лиц, которые давали заведомо неправильный ответ раньше настоящего участника.
В 12 испытаниях около трети ответов были ошибочными – участники повторяли явно неправильные суждения большинства.
Около 75% людей хотя бы один раз давали неправильный ответ вместе с подставными участниками эксперимента, и лишь 25% никогда не соглашались со мнением большинства.
Толпой управляют авторитеты – в начале 1960-х этот тезис доказали эксперименты психолога Стэнли Милгрема. Их целью было проверить готовность людей подчиняться приказам, противоречащим морали.
Участниками экспериментов были «Учитель» (настоящий испытуемый), «Ученик» (актер) и «Экспериментатор» (руководитель в халате, отдающий приказы). «Учитель» должен был наказывать «Ученика» ударами тока (вымышленными, поскольку актер лишь имитировал боль) за каждую ошибку, увеличивая напряжение от 15 до 450 вольт. «Учителя» испытывали стресс от своих действий, но 65% из них всё же дошли до максимума в 450 вольт.
Уличная толпа и «шакалий экспресс» в интернете
– Чем «Новосанжарский позор» 2020 года, как его тогда называли, отличается от «Сиховского позора» 2026 года?
– Во-первых, «Новосанжарский позор» не имел компонента ИПСО, никто тогда не продвигал против нас никаких нарративов. Там царил всемирный информационный хаос, и в нем – реакция на опасность со стороны людей, которые не знали, что и как происходит.
Во-вторых, «Новосанжарский позор» не стал частью общественного процесса, у нас не было каких-либо массовых явлений, когда людей с заболеваниями подвергали обструкции или стигматизации.
Что касается инцидента во Львове, то он, похоже, исчерпал себя, но его влияние продолжается и будет продолжаться. И каждый следующий подобный инцидент будет влиять на социальную ситуацию. Речь идет не только о мобилизации.
Вспомните наказания, которые понесли участники событий во Львове – с извинениями на камеру. Мы должны понимать, что если функцию наказания берет на себя кто-то, кроме государства, даже если это наказание мне кажется справедливым, ожидаемым и заслуженным, это в целом опасная тенденция.
Сейчас «Сиховский позор» – это часть общественного процесса, условно говоря. Этот инцидент не единичный, и боюсь, к сожалению, не последний. Потому что он связан со сложными социальными процессами, далеко не новыми и реально запущенными. С 2014 года ни власть, ни общество не занимались их решением.
– Чем отличается «шакалий экспресс» в соцсетях от агрессивной уличной толпы в офлайне?
– Безнаказанностью – раз. Анонимностью – два. Растянутостью во времени – три. Становится холодно, хочется есть – пора идти домой. В виртуальном мире поесть можно, не выходя из соцсетей.
И четвёртое – «информационный пузырь» и алгоритмы подачи информации в цифровом мире. В социальной психологии есть исследования того, как социальные сети и алгоритмы формируют для нас «информационный пузырь», в результате чего контакт с носителями иных мнений часто сокращается, и таким образом формируется или усиливается ощущение собственной правоты.
Теперь в Facebook «мои» всегда будут рядом со мной. Более того, алгоритмы социальных сетей будут снова и снова создавать для меня «теплую ванну» в информационном пузыре.
И очевидно, что, учитывая хронический стресс и усталость, я не хочу вылезать из комфортной обстановки. Даже понимая, что существует другое мнение, у меня есть возможность не вступать с ним в контакт или делать так, чтобы контакт с моей теплой ванной был значительно больше, чем за её пределами.
– Если бы вам нужно было провести тренинг для групп оповещения ТЦК по механизмам коммуникации с агрессивно настроенной толпой, что главное им нужно знать?
– Не буду давать общих советов, потому что, во-первых, думаю, что в той или иной форме такие тренинги проходят, и протоколы коммуникации наверняка существуют.
А во-вторых, потому что непонятно, кому именно я даю совет. В ТЦК может быть человек, который всю жизнь служил в военкомате и имеет определенную «профдеформацию» системой в не самом лучшем смысле этого слова. Может быть ветеран, который до этого служил на нуле. И это совершенно разные истории.
Поэтому нет универсальных советов – разговаривайте с людьми, и тогда вам повезёт. Есть ситуативные моменты, которые могут помочь взаимодействовать, не провоцируя агрессию в ответ.
По сути, совет один, но в основном он не адресован рядовым исполнителям – без системных изменений ни один совет не сработает.
Если вся система – от мобилизации до сроков службы – не будет изменена, то она рано или поздно рухнет, и военнослужащие ТЦК станут просто одними из первых жертв этого коллапса. А следующими жертвами станем все мы, потому что мы живем за счет армии.
Михаил Кригель, УП