Принято считать, что Украину и Польшу разделяет память об Украинской повстанческой армии. На самом деле это не совсем так.
Наши страны всё чаще разделяет не память о реальной УПА, а политический образ УПА, сформировавшийся в польском обществе в течение последних двух десятилетий.
Образ, который лишь частично опирается на исторические события и в значительной степени является продуктом политических потребностей, информационных кампаний и давнего коммунистического наследия.
Реклама:
Образ, который некоторые нынешние польские политики объявляют не подлежащим обсуждению и который они пытаются закрепить политическими решениями.
Парадокс заключается в том, что ещё тридцать лет назад нынешние представления об УПА не были доминирующими в Польше. Для большинства поляков УПА вообще не была важной частью исторической памяти.
Непосредственный опыт польско-украинского конфликта имели лишь те круги, которые происходили из бывших восточных воеводств Второй Речи Посполитой. Для остальных поляков представления об УПА формировались преимущественно под влиянием коммунистической пропаганды — книг, фильмов и публицистики 1960–1980-х годов, которые изображали украинское освободительное движение исключительно как преступное и антипольское. Вместе с упадком коммунизма в конце 1980-х годов начал разрушаться и этот образ. Именно тогда стало возможным сближение между польской и украинской антикоммунистическими оппозициями.
Для деятелей «Солидарности» и Народного Руха Украины гораздо важнее споров о прошлом было осознание общего противника — советской империи. В 1990-х годах это сотрудничество переросло в стратегическое партнерство между независимыми Польшей и Украиной. И это само по себе опровергает популярный сегодня тезис о том, что память об УПА якобы обрекает наши народы на конфликт. Если бы это было так, польско-украинское сближение после 1989 года просто не произошло бы.
Почему тема УПА вернулась
В начале 2000-х годов ситуация начала меняться. Произошло наложение двух процессов. Первый был внутрипольским. Значительная часть польского общества традиционно воспринимала собственную историю через образ Польши как жертвы внешних агрессий и исторических несправедливостей.
В начале нового века этот удобный образ подвергся серьезному испытанию из-за дискуссий о Едвабне и участии части поляков в преступлениях против евреев во время Второй мировой войны. В этой ситуации тема Волыни позволяла вернуться к привычной и морально комфортной схеме: поляки — жертвы, украинцы — преступники. Именно поэтому она быстро вышла за пределы кругов, имевших непосредственное отношение к событиям 1940-х годов.
Второй процесс носил геополитический характер. Приход к власти Владимира Путина означал начало политики восстановления российского влияния на постсоветском пространстве. Для Кремля особую угрозу представляло польско-украинское партнерство, ведь именно Польша стала одним из главных защитников Украины в Европе.
В этой ситуации исторические споры между украинцами и поляками превращались в чрезвычайно эффективный инструмент раскола. Особенно активными стали круги, связанные с так называемым кресовским движением, для которых украинская независимость часто воспринималась не как союзник Польши, а как проблема.
От примирения к политике исторических претензий
Важно помнить, что в начале 2000-х годов политический мейнстрим обоих государств ещё осознавал эту опасность. Именно поэтому в 2003 году президенты Александр Квасьневский и Леонид Кучма пытались перевести дискуссию о Волыни в русло примирения. Был открыт мемориал в Павловке, прозвучала формула «прощаем и просим прощения», были предприняты попытки согласовать общее видение трагического прошлого. В частности, Верховная Рада Украины и Сейм сумели одновременно принять единый текст заявления с осуждением взаимных убийств.
Еще более показателен опыт президентства Виктора Ющенко. Именно при нём украинское государство впервые системно вернуло в общественную память деятелей освободительного движения. Именно тогда Роман Шухевич получил звание Героя Украины. Если бы истинной причиной польско-украинских конфликтов была сама память об УПА, то кризис должен был бы наступить именно тогда. Но этого не произошло. Президент Лех Качиньский понимал значение стратегического партнерства с Украиной и не позволял историческим спорам разрушать сотрудничество между государствами. Особенно после российской агрессии против Грузии в 2008 году он всё яснее видел общность угроз для Варшавы и Киева.
Ситуация изменилась после 2010 года. Поражение Ющенко и приход к власти пророссийского Виктора Януковича открыли новые возможности для дискредитации украинского освободительного движения. Впервые анти-УПА-нарративы начали получать поддержку не только из Москвы и польских кресовых кругов, но и от части украинской политической элиты. Гибель Леха Качиньского и его ближайшего политического окружения весной этого года изменила облик правого лагеря польской политики, усилив в нём антиукраинские тенденции.
Символическим стал 2013 год, когда депутаты Партии регионов обратились к польскому Сейму с призывом осудить действия УПА как геноцид. Таким образом пророссийские силы в Украине фактически легитимизировали внешнее давление на собственную историческую память.
В этом году польские законодатели впервые использовали слово «геноцид» в оценке действий УПА, хотя в принятом акте речь шла лишь о его признаках. Окончательно этот термин они утвердили уже в 2016 году.
Постепенно тема Волыни и УПА стала одним из главных элементов польской внутренней политики. Она перестала быть предметом дискуссии отдельных кругов и превратилась в часть общенационального политического консенсуса.
Какой была настоящая УПА
Проблема этого консенсуса заключается в том, что он всё меньше опирается на реальную историю УПА. Главная цель Украинской повстанческой армии была сформулирована абсолютно чётко: создание независимого украинского государства. Именно это отражал главный лозунг украинского освободительного движения: «Добивайся Украинского государства или погибнешь в борьбе за него».
Поляки никогда не были главным врагом УПА. Они воспринимались как противник лишь в той мере, в какой могли препятствовать реализации украинского государственного проекта.
Для украинских националистов была свежа память о польско-украинской войне 1918–1919 годов и Рижском мире 1921 года, лишившем миллионы украинцев собственного государства. Именно поэтому недоверие к польским намерениям было значительным.
Однако конфликт между украинским и польским подпольем возник не потому, что УПА была антипольской по своей природе. Причина была иная. Украинское и польское подполье отстаивали два национальных проекта, которые претендовали на одни и те же территории.
Польское подполье стремилось к восстановлению границ 1939 года. Украинское подполье считало Галичину и Волынь основой будущего украинского государства. Именно это противоречие и привело к конфликту.
Но даже во время войны украинское подполье разрабатывало гораздо более широкую политическую концепцию, чем просто борьба за территорию. Её выражал другой ключевой лозунг: «Свобода народам, свобода человеку». В этом лозунге содержалось видение мира как пространства независимых национальных государств и свободных граждан. Оно было прежде всего антиимперским.
Главным экзистенциальным противником украинского освободительного движения оставалась Россия — независимо от того, выступала ли она в форме империи или СССР.
Именно поэтому после завершения самой острой фазы польско-украинского конфликта 1943–1944 годов стало возможным перемирие между украинским и польским подпольем, а затем и сотрудничество. Его ярчайшим проявлением стала совместная акция УПА и польского подполья в Грубешеве в 1946 году. Если бы УПА действительно была движением, сущность которого заключалась в борьбе против поляков, такое сотрудничество было бы невозможным.
Миф о ксенофобской УПА
Современный польский образ УПА основан не только на концепции «Волыни-43», но и на более широком тезисе о якобы ксенофобском характере украинского освободительного движения. Для этого постоянно повторяются утверждения о том, что УПА боролась за этнически чистое государство, что она была антисемитской, что участвовала в Холокосте, что её сущность заключалась в ненависти к другим народам, их истреблении на украинской территории как якобы препятствии для освободительного движения. Именно на основании такого образа делается вывод о невозможности каких-либо сравнений между УПА и Армией Крайовой. Тезис, который недавно вновь повторил президент Навроцкий. Но ни один из программных документов украинского освободительного движения не даёт оснований для такой трактовки. В этом легко убедиться, поскольку эти документы давно известны.
Однако этот образ чрезвычайно удобен в политическом плане. Ведь тогда предметом критики становится уже не только сама УПА, но и современная Украина.
Если УПА была ксенофобской силой, то любое её чествование автоматически подается как доказательство моральной неполноценности украинского государства. Именно это лежит в основе тезиса российской пропаганды о необходимости денацификации Украины. В результате названия воинских подразделений, памятники или упоминания о деятелях освободительного движения начинают трактоваться как угроза и для Польши. Именно здесь историческая дискуссия окончательно превращается в инструмент современной политики.
Почему эта дискуссия важна сегодня
Для восстановления польско-украинского взаимопонимания недостаточно просто напоминать, что УПА боролась не только против поляков, но и против нацистов и советских. Необходимо деконструировать сам ложный образ УПА как ксенофобского и антипольского движения. Потому что именно этот образ был создан коммунистической пропагандой, позже подхвачен российской пропагандой и сегодня используется в рамках концепции «денацификации Украины».
Проблема современного польско-украинского диалога заключается не в существовании разных представлений об УПА. Проблема заключается в том, что всё большее влияние приобретает образ УПА, уходящий корнями в советские информационные кампании и всё чаще воспринимаемый не как политическая интерпретация, а как неоспоримый исторический факт.
Именно поэтому спор об УПА сегодня в гораздо меньшей степени является спором о прошлом, чем борьбой за будущее польско-украинских отношений. И именно поэтому деконструкция этого мифа нужна не только Украине. Она нужна и Польше, если оба государства хотят сохранить тот фундамент взаимопонимания, который когда-то заложили украинские и польские диссиденты, Ежи Гедройц и политики, которые видели в независимой Украине не проблему, а необходимое условие безопасности всей Европы.
Владимир Вятрович
Колонка представляет собой вид материала, отражающего исключительно точку зрения автора. Она не претендует на объективность и всесторонность освещения темы, о которой идет речь. Мнение редакции «Экономической правды» и «Украинской правды» может не совпадать с точкой зрения автора. Редакция не несет ответственности за достоверность и толкование приведенной информации и выполняет исключительно роль носителя.