В июле 2026 года, во время смены правительства, Михаила Федорова не переназначили министром обороны после примерно полугода работы. Уже 16 июля в Киеве и других городах начались протесты. Их участники связывали Федорова с технологическими и закупочными изменениями и опасались, что без него этот курс будет свернут.
Важно сразу отбросить удобное преувеличение: этот протест не был бессмысленным. Организаторы требовали вернуть Федорова, уволить главнокомандующего Александра Сырского, объяснить кадровые решения и сохранить курс на реформы. Были даже конкретный дедлайн и обещание бессрочных акций.
Итак, адресат был. Кадровое требование также было. Не было другого: публичного технического задания на реформу.
Реклама:
Протест хорошо объяснял, кого стоит вернуть и кого отстранить, но значительно хуже отвечал на вопрос, что именно должно измениться на следующий день после кадровой победы.
Какие решения Федорова нужно закрепить нормативно? Какие правила закупок сделать необратимыми? Какими показателями измерять результат? Кто должен независимо проверять эти показатели? При каких условиях курс нужно корректировать?
Именно этот пробел и является главной темой этой истории. Украинская дискуссия дважды ищет простой заменитель сложной системы: личность вместо института и технологию вместо организации войны. Оба соблазна понятны. Оба могут дорого обойтись.
Почему именно Федоров
Федоров стал символом не просто очередной реформы. Он олицетворяет обещание другого государства: быстрого, цифрового, понятного пользователю, менее зависимого от бумаги, ручного управления и старой бюрократии. В военной сфере это обещание приобрело ещё более сильное моральное звучание. Его кратчайшая формула звучит так: «Воевать должны роботы, а не люди».
В этой фразе есть человеческая правда. Государство обязано убирать военного с опасной миссии везде, где это может сделать машина. Наземный робот, который доставляет боеприпасы или эвакуирует раненого, — это не модная игрушка. Дрон, ведущий разведку или поражающий цель, может спасти жизнь.
Роботизация для Украины — это не прихоть, а ответ на нехватку людей, масштабы фронта и необходимость вести войну более точно.
Но моральное направление пока не является планом. Фраза о роботах легко создает впечатление, будто технология способна устранить не отдельную опасную работу, а саму потребность в людях, подготовке, мобилизации, командовании и дисциплине.
Сам Федоров в публичном плане Минобороны говорит также об обучении, корпусной системе, данных и человеческом капитале. Поэтому утверждение, что в его модели «людей нет», было бы карикатурой. Проблема более тонкая: политический лозунг существует отдельно от полного плана и порождает ожидания, которые технология пока не может оправдать.
Точно так же заявление Федорова о том, что он готов работать только в качестве министра обороны, является легитимной политической позицией, но не доказательством незаменимости. Оно требует конкретного объяснения, какие именно полномочия этой должности необходимы для плана и почему его нельзя институционализировать так, чтобы он не зависел от одного человека.
Не стоит сводить всех сторонников этого обещания к людям, которые просто не хотят служить. Страх смерти, недоверие к плохому командованию и нежелание попасть в хаос — это не прихоть. Это нормальные реакции на ненормальную реальность. В то же время обещание будущей войны без людей может стать удобным психологическим алиби: сложный вопрос личного и общественного участия откладывается до того момента, когда нас якобы заменят машины.
Честная политика должна учитывать обе правды. Технологии должны снижать риск для людей. Но в ближайшее время они не избавят общество от человеческой цены войны.
Технология умножает систему
FPV-дрон не воюет сам. За ним стоят оператор, штурман, разведка, связь, ретрансляторы, батареи, ремонт, логистика, анализ частот, противодействие РЭБ и командир, который понимает, почему именно эта цель важна для общего замысла. В профессиональных описаниях применения FPV отдельно подчеркиваются важность подготовки оператора, технического обслуживания, радиосвязи и ретрансляторов. Предоставить одинаковый аппарат двум подразделениям не означает получить одинаковый результат.
Точно так же наземный робот может заменить человека в конкретной миссии, но не исключает людей из системы. Даже операция «Хартия», которую описывали как первый полностью беспилотный наземный штурм, требовала длительного планирования, взаимодействия различных платформ, операторов и военных, которые затем удерживали позиции. Машина взяла на себя часть риска. Человеческое решение, организация и ответственность никуда не исчезли.
В этом смысле технология является мультипликатором. Она резко усиливает хорошо обученную и организованную систему. Но она так же способна усугубить хаос: несовместимые платформы, случайные закупки, нехватку запчастей, плохую связь, неудачный выбор целей и конкуренцию подразделений за ограниченный ресурс.
Поэтому вопрос «сколько дронов купили?» важен, но недостаточен. Нужно также спрашивать, какую боевую задачу они решили, какова была полная стоимость этой способности, сколько людей она потребовала, как повлияла на потери, темп операции и способность противника наступать.
Теперь стоит проверить, свидетельствуют ли публичные цифры не только о масштабах технологизации, но и о системном эффекте.
Что на самом деле говорят цифры
Было бы несправедливо утверждать, что за технологической риторикой нет реальной реализации. По данным Минобороны, в 2026 году через систему «Е-Бали», один из механизмов заказа техники подразделениями, армии уже поставили более 181 тысячи единиц беспилотной техники, средств РЭБ и другого оборудования, а стоимость заказов превысила 14 миллиардов гривен. По состоянию на 31 июля наземные роботизированные комплексы выполнили более 66 300 миссий, а государство заключило контракты на поставку более 22 тысяч таких систем.
Это свидетельствует о масштабах внедрения. Но масштаб поставок сам по себе не доказывает стратегической результативности. Количество поставленных платформ является показателем работы системы обеспечения, а не окончательным ответом на вопрос, смогла ли армия более эффективно сдерживать врага с меньшими потерями.
Стоит также принять во внимание, что децентрализация заказов позволяет подразделениям быстрее получать необходимое, но создает риск локальной оптимизации. Каждая часть может улучшать собственный результат, тогда как вооруженные силы в целом не обязательно получают правильную структуру способностей. Именно поэтому парламентская следственная комиссия рекомендовала создать единый механизм определения потребностей, приоритизации и систему, связывающую потребность, стоимость, поставки, финансирование и боевой эффект.
У протеста были требования, но не было программного мандата
От стихийного гражданского протеста нельзя требовать готовой оборонной доктрины. Люди имеют право реагировать на непрозрачное кадровое решение, защищать политика, которому доверяют, и требовать объяснений от власти. Было бы высокомерием сравнивать их с ребенком, который плачет в магазине и не знает, чего хочет. Они знали, чего хотели на кадровом уровне.
Но когда протест провозглашает конкретного министра гарантом реформы, возникает более высокое требование к содержанию. Обществу нужно знать не только имя носителя перемен, но и предмет защиты. Иначе после возвращения человека контроль заканчивается там, где должен был бы начаться.
В конце июля организатор акций предложил дать Федорову год, а затем оценить результат. Это уже шаг в сторону ответственности, но без определённых критериев слово «результат» остаётся пустой рамкой.
Один лагерь назовёт успехом количество закупленных дронов. Другой скажет, что фронт не стабилизирован. Третий возьмет статистику поражений, не учтя изменения противника, погоды, структуры целей и правил верификации.
Итак, наиболее точное описание таково: протест имел адресата и кадровое требование, но не сформировал публичного технического задания. Это был персонализированный вотум доверия, а не общественный контракт на оборонную реформу.
СМИ: между доступом и проверкой
Именно в контексте персонализированного вотума доверия довольно странно выглядят публикации ряда независимых СМИ, которые в последнее время выпускают довольно «теплый» по отношению к Федорову контент. Да, звучали вопросы о мобилизации, закупках, аудите, конфликте с Сырским и личных амбициях. В то же время «Детектор медиа» действительно называл отдельные крупные интервью комплиментарными, а UNITED24 Media вообще на день приостановило публикации, чтобы присоединиться к протесту. Во втором случае редакция фактически перешла от освещения к открытой адвокации.
Сама по себе адвокация не запрещена. Проблема возникает, когда читателю не объясняют, в какой роли находится СМИ, или когда доступ к популярному герою подменяет проверку его утверждений.
Профессиональный стандарт здесь довольно прост. После слов о видении должны звучать вопросы о решениях. Какие нормативные акты приняты? Какие средства потрачены? Какова была исходная точка? Что изменилось? Кто проверил результат? Что не сработало? Кто блокировал необходимое решение и какими документами это подтверждается?
Активисты: защищать не носителя, а необратимость
Странной также выглядит позиция отдельных представителей антикоррупционного движения, которое годами убеждало общество, что правила важнее фамилий, процедуры надежнее доброй воли, а независимый контроль нужен даже тем, кому мы доверяем.
Активисты годами отстаивали прозрачные конкурсы, независимые наблюдательные советы, аудит и процедурные предохранительные меры. В случае с Федоровым вся эта система не исчезла: её представители называли конкретные изменения в определении потребностей, конкуренции поставщиков, контроле качества и работе АОЗ. В то же время публичная кампания заметно персонализировала защиту реформы. Официальные каналы требовали вернуть «эффективного министра», а его отставку представляли как почти неизбежный откат.
Здесь и возникает принципиальный вопрос. Если центральную роль играют механизмы, обществу нужно объяснить, какие из них уже закреплены, какие может отменить преемник и почему их необратимость зависит именно от возвращения Федорова. Защита конкретного реформатора может быть оправданной, но она не должна заменять требование сделать реформу независимой от его фамилии.
Каким должен быть общественный контракт
Оборонная реформа не может быть полностью открытой во время войны. Часть данных закономерно будет оставаться закрытой. Но секретность операций не отменяет ответственности. Необходим достаточный публичный контур и независимый контроль, имеющий доступ к закрытой части.
Для каждого крупного направления должны быть указаны проблема, решение, ответственное лицо, ресурс, срок, отправная точка, показатель результата, способ независимой проверки и условие пересмотра. Также следует институционализировать процедуры закупок, конкурентный доступ производителей, правила распределения ресурсов, парламентский контроль и преемственность политики. Тогда общество будет защищать не харизму и не бренд, а конкретный курс. Тогда и увольнение министра не будет означать автоматического демонтажа сделанного.
Украине не нужно выбирать между Федоровым и «генералами старой школы», между дроном и солдатом, между технологиями и людьми. Это ложные альтернативы. Армия без технологий растрачивает человеческие жизни. Технологии без обученных людей, командования, логистики и общего замысла тратят деньги впустую и создают красивую статистику без стратегического эффекта.
Сильный министр нужен. Сильная технологическая политика также нужна. Но настоящий успех реформатора наступает не тогда, когда общество не представляет реформу без него. Он наступает тогда, когда созданная система способна пережить его отставку.
Машины должны снижать риск для людей. Институты должны снижать зависимость государства от «незаменимых» людей. Именно это двойное требование и должно быть в центре разговора о Федорове, протестах и будущем украинской армии.
Кто должен инициировать, разработать и внедрить изменения?
После всех требований остается вопрос, который протест так и не поставил вслух: кто является субъектом требуемых изменений. Неудобный ответ заключается в том, что единого исполнителя нет.
Деперсонализация реформы означает, что «волшебный кто-то» раскладывается на функции, каждая из которых имеет собственного институционального владельца. Часть этих владельцев существует, часть работает вполсилы, а ключевая пока вакантна.
Сырьё для общественного контракта уже подготовлено: отчёт парламентской следственной комиссии с рекомендацией создать единый механизм определения потребностей, обнародованные рамки Минобороны, конкретные направления, указанные НАКО. Конкурентные тендеры, автоматизация закупок, диверсификация поставщиков, контроль производственных мощностей и государственное обеспечение качества.
Не хватает того, кто объединит эти документы в пакет решений и проведет их через соответствующую процедуру. По конституционной логике это Верховная Рада: во время военного положения выборы невозможны, поэтому действующий парламент, несмотря на износ его легитимности, остается единственной площадкой, способной превратить уличные требования в закон, а профильный комитет — конвертировать рекомендации собственной же ВСК в законопроекты.
Здесь и возникает главный парадокс. В системе военного времени ни одно оборонное решение не принимается вопреки позиции верховного главнокомандующего и его аппарата. То есть контракт должна реализовывать власть, против непрозрачности которой он и направлен. Этот парадокс решается единственным способом — ценой. Протесты уже доказали, что кадровые решения без объяснений имеют политическую цену. Задача контракта в том, чтобы демонтаж механизмов стоил столь же дорого.
Выполнять должны министерство как институт, Генштаб как заказчик ресурсов и закупочные агентства как операторы контрактов. Исполнитель здесь — должность. Фамилия — переменная.
Если система работает только в руках конкретного министра, это аргумент против системы. Самое слабое звено — проверка: полноценного аналога американского GAO с оборонной специализацией у Украины нет, Счетная палата имеет мандат без соответствующих полномочий, внутренний аудит подчинен тем, кого проверяет. Поэтому создание независимого аудитора с доступом к закрытой части само по себе должно стать пунктом контракта.
Гарантией необратимости может служить внешний якорь: индикаторы Ukraine Facility, переговорная рамка с ЕС, соглашения в сфере безопасности с обязательствами по закупкам и гражданскому контролю.
Украинские реформы становились необратимыми тогда, когда внутренний спрос сталкивался с внешними условиями, и откат начинал обходиться деньгами и репутацией.
Наконец, сами протестующие. Самое полезное, что может сделать это движение, — перестать быть событием и стать структурой, как после 2014 года «Реанимационный пакет реформ» писал законопроекты и проводил их через Раду.
Вместо дедлайнов на возвращение министра — собственный пакет законопроектов, публичные слушания, ежеквартальная сверка по заранее определённым показателям. Это и есть преобразование вотума доверия в контракт.
Итак, техническое задание должны разрабатывать эксперты совместно с профильным комитетом, утверждать — Рада и правительство, выполнять — министерство и Генштаб как институты, проверять — аудитор с допуском и военный омбудсмен, гарантировать необратимость — международные обязательства. А цену за саботаж назначает общество, которое уже показало, что умеет выходить на улицу. Если ни одно из этих звеньев не подхватит требование, ответ на вопрос «кто» будет короче: никто. И тогда протест останется в истории как вотум доверия одному человеку, а разговор об общественном контракте — хорошей публицистикой.
Сергей Мельничук
Колонка представляет собой вид материала, отражающего исключительно точку зрения автора. Она не претендует на объективность и всесторонность освещения темы, о которой идет речь. Мнение редакции «Экономической правды» и «Украинской правды» может не совпадать с точкой зрения автора. Редакция не несет ответственности за достоверность и толкование приведенной информации и выполняет исключительно роль носителя.