3 декабря Европейская комиссия наконец включила Россию в список стран высокого риска.
Причиной такого шага является недостаточный контроль Российской Федерации в сфере противодействия отмыванию денег и финансированию терроризма.
Это долгожданное решение означает, что европейские банки и компании теперь по закону обязаны проводить усиленную проверку клиентов, связанных с Россией.
Этот шаг не направлен на то, чтобы побудить российского диктатора Владимира Путина настаивать на реформах, связанных с соблюдением требований. Цель состоит в том, чтобы еще больше ограничить доступ Кремля к европейской экономике.
Но сработает ли эта карательная мера?
Чтобы ответить на этот вопрос, стоит сначала разобраться, почему Европейскому Союзу понадобилось так много времени, чтобы прийти к выводу, что у России есть «стратегические недостатки» в ее системах борьбы с отмыванием денег (AML) и финансированием терроризма (CTF).
Хотя это может показаться смехотворно очевидным, история гораздо сложнее.
Критерии оценки ЕС сосредоточены на внутренних механизмах ПОД/ФТ государств. А Россия, как отметила Группа разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег (ФАТФ – международный орган, который ведет глобальный черный список) в своем отчете об одобрении за 2019 год, реализовала политику, которая «адекватно устраняет» соответствующие риски.
Однако эти стандарты оценки не учитывают возможность того, что государства сами могут быть преступными субъектами. Росфинмониторинг, хорошо обеспеченный ресурсами, действительно способен осуществлять крупномасштабную слежку.
Но он использует эти инструменты против тех, кого Кремль считает «плохими актерами», включая политических оппонентов режима, а также тех, кого Верховный суд России назвал «международным ЛГБТ-движением».
Еще одним препятствием являются друзья России. Несмотря на то, что Украина уже давно лоббирует внесение России в черный список, предоставляя веские доказательства его нарушений, Китай, Индия, ЮАР и другие прокремлевские страны неоднократно отвергали это требование, используя принцип консенсуса при принятии решений ФАТФ.
Хотя ФАТФ приостановила членство России из-за вторжения в Украину, она позволила стране оставаться активным членом своего евразийского регионального подразделения, эффективно обеспечив дальнейшее влияние Кремля.
Учитывая эти ограничения на глобальном уровне и трещины в трансатлантическом альянсе, ЕС в конечном итоге использовал свои независимые полномочия для составления списков. Эмпирические данные об эффективности таких мер неоднозначны, но тем не менее позволяют предположить, что рыночные механизмы принуждения могут побудить правительства провести реформы внутри страны.
Но это не то, к чему стремится Европейский Союз. Он хочет усилить давление на Россию, чтобы она прекратила войну против Украины, особенно в то время, когда Путин пытается использовать свою близость к президенту США Дональду Трампу, чтобы урегулировать войну на своих условиях.
В то же время многие европейские банки и финансовые институты уже считают клиентов с российскими связями высокорисковыми, чтобы избежать санкционных рисков. Это говорит о том, что данные меры, которые лишь обязывают частные компании проводить усиленные проверки, вряд ли существенно изменят их деятельность.
Однако решение ЕС все равно закроет одну лазейку.
Ужесточение нормативного регулирования может побудить крупные финансовые учреждения сократить воздействие на клиентов, связанных с Россией.
Но более мелкие игроки, в том числе аудиторы, юристы, корпоративные провайдеры, риэлторы, платформы цифровых валют и провайдеры азартных игр, имеют менее развитые системы соответствия.
Отсутствие России в списках ФАТФ и ЕС позволило некоторым из этих субъектов обслуживать сомнительных клиентов. Новые юридические обязательства ограничивают эту практику.
В то же время решение ЕС не только нанесет ущерб Кремлю, но и нанесет значительный побочный ущерб ни в чем не повинным российским гражданам, в частности, диссидентам, живущим в Европе и активно выступающим против путинского режима.
Российские эмигранты, подавляющее большинство из которых не являются олигархами, уже давно жалуются на то, что не могут получить доступ к основным банковским услугам из-за опасений санкций.
Многие подали иски, присоединившись к растущему хору эмигрантов, политиков и предпринимателей из группы высокого риска со всего мира, которые заявляют, что они «отрезаны от банков» по стандартам ПОД.
Помимо ужесточения практики исключения, это, вероятно, подтолкнет жертв к использованию альтернативных платежных систем, таких как цифровые валюты или «хавала» (неформальная система финансовых расчетов, основанная на взаимозачете требований и обязательств между брокерами, используемая в основном на Ближнем Востоке, в Африке и Азии), где требования ПОД/ФТ слабее.
Внесение стран в черный список за отмывание денег — это грубый инструмент, который фактически создает юридические обязательства для банков и других регулируемых компаний проверять определенных лиц просто из-за их юрисдикционных связей.
Должны ли клиенты из Гаити, Кении или Вьетнама автоматически считаться более восприимчивыми к финансированию терроризма просто потому, что их правительствам не хватает надежных систем CTF?
Логичный ответ – нет. Однако рыночные механизмы принуждения не делают таких различий.
Внесение России в черный список лишь незначительно усилит давление ЕС за счет устранения пробелов в системе ПОД.
В то же время важна символика независимости от ФАТФ, даже если это решение было принято слишком поздно. Однако проблема сопутствующего ущерба не была решена этой политикой.
Что касается санкций, правительства на собственном горьком опыте усвоили, например, когда санкции против Ирака в 1990-е годы привели к резкому росту детской смертности, что лучше нацеливаться на конкретных игроков, чем вводить общенациональные ограничения.
Однако в сфере ПОД/ФТ этот урок еще не усвоен.
Пока этого не произойдет, способность ЕС включать страны в список стран с высоким уровнем риска будет оставаться болезненным инструментом экономической государственной политики.
Эта колонка изначально появилась на Project Syndicate и публикуется с разрешения правообладателя.