Украинские политики и интеллектуалы всё чаще предупреждают о «грузинском сценарии»: общество устаёт от войны, начинает бояться её продолжения больше, чем зависимости от России, разочаровывается в Западе, а политическую нишу занимают силы, которые продают отказ от прежнего курса под лозунгами «мир», «стабильность» и «прагматизм». Сегодня этот страх имеет вполне материальный грузинский финал: Европейская комиссия констатирует, что действия грузинских властей де-факто остановили процесс вступления в ЕС, а решение правительства в конце 2024 года отложило вопрос об открытии переговоров до 2028 года.
Но меня интересует другой вопрос: когда на самом деле начинается «грузинский сценарий»? Когда к власти приходит Бидзина Иванишвили? Когда принимают закон об «иностранном влиянии»? Или значительно раньше — когда чрезвычайно сложное преобразование общества начинают представлять как набор быстрых и понятных рецептов-реформ?
В статье «Страна невозможных одновременностей» я спрашивал: какое общество родит следующую украинскую власть? Продолжим эксперимент. Что произойдет, если такое общество получит почти идеального реформатора — молодого, образованного, прозападного, энергичного, вооруженного современными рецептами модернизации и готового безжалостно ломать старую коррупционную систему? Нам не нужно его представлять. Его звали Михаил Саакашвили.
Реклама:
Он действительно сделал то, о чём в Украине до сих пор мечтают. Распустил старую дорожную полицию, радикально сократил бытовую коррупцию, перестроил государственные службы и превратил Грузию в международную витрину постсоветской модернизации. Прошло два десятилетия. Саакашвили — за решеткой, а Reuters сообщал, что после новых приговоров его заключение может продлиться до 2034 года. Как точка А превратилась в точку Б?
К чуду: страна, которую нужно было спасать
Грузия в начале 2000-х была не просто коррумпированной страной. После распада СССР, внутренних конфликтов, войн в Абхазии и Южной Осетии, экономического развала и криминализации государство для многих людей стало не общей нормой, а ареной выживания между чиновником, силовиком, кланом и знакомым, который может «решить».
Показательный штрих из обширного исследования Всемирного банка: до реформ должность дорожного полицейского могла стоить от 2 до 20 тысяч долларов взятки — вложения затем «отбивали» на водителях. То есть коррупция была не отклонением от работы системы. Она сама была способом её работы.
Революция роз 2003 года дала Саакашвили почти революционный мандат на демонтаж этого государства. И именно здесь грузинская история столкнулась с великой верой начала 2000-х: постсоветскую страну можно быстро вытащить из прошлого с помощью честных выборов, сильного реформатора, новых институтов, рынка, гражданского общества и западной поддержки.
Западный софт и реформатор, которого все хотели заполучить
Саакашвили был почти идеальным воплощением этой модели. По данным Columbia Law School, он учился там в качестве стипендиата программы Edmund S. Muskie Fellowship и получил степень LL.M. Затем изучал право на докторском уровне в George Washington University и получил в Страсбурге диплом по сравнительному праву прав человека.
Это не биографическая приукраска. Саакашвили вернулся домой с мощным интеллектуальным инструментарием: право, институты, рынок, дерегулирование, прозрачность, новая полиция, новые сервисы, вера в политическую волю. Этот подход очень хорошо отвечал на вопрос, как демонтировать неисправный государственный механизм. Гораздо менее очевидным был ответ на другой вопрос: как сделать новый порядок необратимым в обществе, которое десятилетиями жило по неформальным правилам?
2004–2010. Чудо действительно произошло
Первые результаты были настолько впечатляющими, что скептицизм казался почти неуместным. По данным Всемирного банка, старую дорожную полицию ликвидировали: 16 тысяч сотрудников уволили, а через несколько месяцев их заменили примерно 2300 новых патрульных. Перестраивали налоговую и таможню, энергетику, регистрационные процедуры, государственные услуги. Впоследствии Всемирный банк обобщил этот опыт в отдельной книге о борьбе с коррупцией в сфере государственных услуг.
Для человека это означало простые вещи: полицейский больше не останавливает тебя ради купюры, для получения документа не нужен знакомый, государственное учреждение перестает быть местом унижения. Грузия стала рекламой, которую было легко показывать на конференциях и в донорских отчетах. Казалось, рецепт найден: правильные люди + правильные институты + политическая воля + западная поддержка = новая страна.
Но именно блеск успеха мог скрыть слабость модели. Лучше всего было видно то, что легко измерить: количество взяток, время получения документа, налоговые поступления, численность чиновников, доверие к полиции. Гораздо сложнее — страх, обиду, зависимость от «своих», готовность жить по одинаковым правилам и отказаться от личных исключений. Система измерения видела прежде всего то, что умела измерить.
Когда реальность перестала вписываться в модель
В ноябре 2007 года власти силой разогнали протесты, ввели чрезвычайное положение, а силовики ворвались на телеканал «Имеди» и прекратили его вещание. Human Rights Watch зафиксировала чрезмерное применение силы. Проявился первый парадокс: вертикаль, эффективная в войне со старой коррупционной системой, сама не научилась достаточно хорошо ограничивать собственную силу.
В 2008 году началась война с Россией — фактор, который невозможно устранить указом. А в сентябре 2012 года видеозаписи пыток и сексуального насилия над заключёнными вызвали массовое возмущение накануне парламентских выборов. Human Rights Watch называла эти материалы основанием для независимого расследования. Государство стало сильнее, но сила ещё не означала, что оно повсеместно стало правовым.
Реванш, который никто не позиционировал как реванш
На выборах 2012 года победила партия «Грузинская мечта» Бидзины Иванишвили. Это был первый мирный демократический переход власти в независимой Грузии, что фиксировали и международные наблюдатели. И это принципиально: избирателям не продавали возвращение взяток и старого гаишника. Им продавали нормализацию, справедливость, мир, прекращение репрессий и чрезмерной концентрации власти. Возврат к старой логике почти никогда не происходит под своим собственным именем.
Далее откат стал более современным: проблемы независимости судов и прокуратуры, давление на СМИ и гражданское общество, всё более жесткий политический контроль. В 2024 году закон о «прозрачности иностранного влияния» стал для ЕС одним из маркеров демократического отступления. Европейская комиссия констатировала, что курс грузинских властей де-факто остановил процесс вступления в ЕС.
Чего они не заметили?
Если реформы были реальными — почему они не стали необратимыми? Если грузины увидели жизнь без массовой бытовой коррупции — почему этого оказалось недостаточно? Если у Саакашвили была политическая воля, а у Запада — деньги, университеты, эксперты и институциональные рецепты, чего же не хватило?
Проще всего распределить вину между Саакашвили, Иванишвили, Россией, Западом и «неблагодарным» обществом. В каждом объяснении есть доля правды. Но есть ещё одна проблема: субъектность реформатора может в течение определённого времени компенсировать дефицит субъектности системы — но не может навсегда её заменить. Сильный лидер способен своей волей изменить правила, кадры, стимулы и поведение государственной машины. Но заимствованная субъектность остаётся заимствованной.
Это не аргумент против институтов. Наоборот: институты нужны именно потому, что невозможно требовать постоянной мудрости, самоконтроля и моральной стойкости от каждого гражданина или должностного лица. Они закрепляют в правилах то, что не должно зависеть от настроения конкретного человека. Проблема начинается там, где правильно сконструированный институт представляют полной заменой общества, которое должно им пользоваться, защищать его и соглашаться с единым правилом даже тогда, когда это правило невыгодно лично.
Социальный Инь-Ян: то, чего не видно изнутри системы
Я писал о странной способности человека одновременно требовать справедливых правил для всех и оставлять исключение для себя. На уровне миллионов частных решений это противоречие уже не является личной слабостью. Оно формирует устойчивую социальную систему.
В постсоветской коррупционной модели существуют два неравных полюса. Наверху — право на большую ренту: доступ к бюджету, потокам, должностям, судам, государственным ресурсам. Внизу — небольшое право на исключение: знакомый в больнице, полиции, университете, налоговой; возможность обойти неудобную процедуру, договориться «по-человечески», не выполнить правило именно в своём случае.
Моральная и юридическая ответственность на этих уровнях не одинакова. Человек, присваивающий миллионы из бюджета, не равен гражданину, который ищет знакомого, чтобы выжить в несправедливой системе. Чем больше власти — тем больше ответственности. Но культурный алгоритм схож: закон нужен всем до тех пор, пока он не мешает мне, моему роднему.
Именно эту скрытую взаимозависимость я предлагаю называть социальным Инь-Ян коррупции. Это не попытка переложить вину элит на общество. Наоборот — это способ увидеть систему в целом. Элиты и массы могут публично ненавидеть друг друга, но в то же время воспроизводить порядок, в котором право остается не общей нормой, а препятствием: кто-то его покупает, кто-то обходит, кто-то применяет к другим.
У этой взаимозависимости есть ещё один слой. Когда человеку или обществу не хватает способности самостоятельно нести ответственность за сложный выбор, поддерживать универсальное правило и контролировать собственное стремление к исключению, этот дефицит не остаётся пустым. Он создаёт спрос на внешнего носителя воли: того, кто «наведёт порядок», «всех посадит», «правильно назначит» и возьмёт на себя бремя сложных решений. Недостаточная внутренняя субъектность Инь создаёт социальную нишу для сильного Ян.
Здесь важна грань: это не означает, что общество «виновато» в авторитаризме или что жертва сама создает своего палача. Тот, кто концентрирует власть, несёт собственную — и большую — ответственность за то, как ею пользуется. Речь идёт о другом: устойчивый спрос на внешнюю волю делает концентрацию власти политически привлекательной, а слабые механизмы контроля дают этой власти возможность приватизировать делегированную ответственность.
Заимствованная субъектность
Саакашвили обладал огромной реформаторской энергией. Проблема заключалась не в недостатке воли, интеллекта или правильных институциональных рецептов. Наоборот — их хватило, чтобы за несколько лет радикально изменить поведение государственной машины. Он ликвидировал коррупционные «кормушки», менял людей, процедуры и стимулы, сделал взятку более рискованной и зачастую просто ненужной.
Но общественные преобразования не сводятся к институциональному дизайну. Невозможно указом создать миллионы людей, которые внутренне согласились бы с тем, что правило должно действовать даже тогда, когда оно невыгодно лично мне. Невозможно навсегда заменить их способность поддерживать это правило субъектностью одного президента, правительства или даже поколения реформаторов.
Именно здесь метафора хирурга становится более точной. Саакашвили обладал волей хирурга и действительно вырезал значительную часть опухоли. Но социальный организм сложнее механизма, в котором достаточно заменить неисправные детали. Операция может спасти жизнь. Однако она не может вместо организма прожить его следующие двадцать лет.
Это не означает, что западные рецепты были неправильными. Новая полиция лучше коррумпированной. Независимый суд лучше «телефонного права». Прозрачное обслуживание лучше взятки. Более того, сам Всемирный банк, описывая грузинский успех, подчеркивал необходимость более сильных институтов и системы сдержек и противовесов как защиты от отката. Грузинский опыт доказывает не бессмысленность институтов, а другое: необходимое не означает достаточное.
Украина: понять грузинскую причину, а не только бояться финала
Именно здесь грузинский опыт становится украинским. Мы можем обоснованно опасаться «грузинского сценария» — и в то же время воспроизводить ту же одномерность мышления: посадить нескольких топ-коррупционеров, защитить НАБУ и САП, создать «правильный» суд, избрать «правильного» президента, выполнить требования ЕС — и ждать, что страна станет другой.
Все это необходимо. Элиты, особенно во время войны, должны нести ответственность первыми и наиболее строго. Независимые антикоррупционные органы, суды, прозрачные процедуры, конкуренция и внешние сдерживающие механизмы — это не декорация, а необходимая инфраструктура свободы. Но если антикоррупционная тактика не является частью стратегии перехода от культуры частного исключения к культуре общего правила, мы рискуем бесконечно ремонтировать систему, которая продолжает воспроизводить спрос на обход этих правил.
Самая опасная ошибка начинается тогда, когда разочарование в одном сильном реформаторе порождает не потребность в более сильных институтах и большей субъектности общества, а лишь в еще более сильном реформаторе. Дефицит субъектности не исчезает — он просто ищет нового внешнего носителя. И им вовсе не обязательно станет следующий Саакашвили.
Политический фаст-фуд привлекателен именно тем, что обещает очищение без личных затрат: плохих посадят, хороших назначат, правильный президент наведет порядок, а нам самим менять способ взаимодействия с государством, законом и друг с другом не придется. Но демократия отличается от поиска хорошего хозяина именно тем, что часть ответственности за общий порядок она возвращает гражданину.
Поэтому «грузинский сценарий» начинается не в тот момент, когда страна окончательно сворачивает с европейского пути. И даже не обязательно в момент прихода к власти политической силы, которая осуществит этот поворот. Он может начинаться значительно раньше — когда общество путает успешную модернизацию государственной машины с необратимым изменением самой системы отношений между властью, законом и гражданином.
За несколько лет можно построить новую полицию. Гораздо сложнее — общество, которому больше не нужен знакомый полицейский. Именно там начинается реформа, после которой «грузинский сценарий» перестает быть нашей судьбой.
Михаил Ташков
Колонка представляет собой вид материала, отражающего исключительно точку зрения автора. Она не претендует на объективность и всесторонность освещения темы, о которой идет речь. Мнение редакции «Экономической правды» и «Украинской правды» может не совпадать с точкой зрения автора. Редакция не несет ответственности за достоверность и толкование приведенной информации и выполняет исключительно роль носителя.