Весной 2003 года по оккупированному в настоящее время Донецку ехали участники шотландской группы Nazareth, которые впервые приехали в город с гастролями. Оказавшись возле театра оперы и балета, рок-вокалист Дэн Маккаферти увидел памятник уроженцу шахтерского края, тенору Анатолию Соловьяненко.
«It’s f*cking Elvis!» – воскликнул Маккаферти, дав, согласно легенде, неформальное название памятника оперному певцу, которое впоследствии прижилось среди знатоков городского фольклора дончан. Это стало одним из первых в Украине, правда, локальных мемов, касающихся скульптур в общественном пространстве.
Покрытый с головы до пят бескомпромиссным сусальным золотом, Соловьяненко застыл в сценическом костюме герцога из «Риголетто» Джузеппе Верди. «Гордость Украины. Шахтерский герцог» – высекли авторы на постаменте. Поэтому восторженный возглас Маккаферти был вполне оправдан.
Реклама:
Такие же эмоции, по крайней мере по своей глубине, охватили художника Владимира Манжоса, когда он увидел первый в стране памятник Шекспиру, который он установили в Полтаве.
Скульптура британского драматурга с лицом сумасшедшего писателя, которого блестяще сыграл в «Сияние» Джеком Николсоном, пополнила коллекцию популярных мемов.
Но сначала посол Украины в Великобритании Валерий Залужный совершенно серьёзно поздравил полтавчан со знаменательным событием цитатой из Шекспира: «One touch of nature makes the whole world kin». Что в переводе на украинский язык и с учётом особенностей украино-британских отношений означает: «Одно прикосновение природы делает весь мир родственным».
«Общество у нас разнообразное, люди очень по-разному относятся к подобным вещам, – принимает как данность Владимир Манжос. – Если говорить о себе, то когда я увидел этого Шекспира, сначала был смех. Но такой, знаете, немного смешанный с болью. Сначала смех, потом кровь из глаз, а затем – боль. И мысли о том, что это какой-то злой умысел, какое-то насилие через, не назову это искусством, через такие визуальные жесты. В конце концов возникает вопрос: почему это вообще происходит?».
Если ввести в Google «Владимир Манжос», можно узнать о нём как о художнике со сценическим псевдонимом WАONE, как об авторе, в частности, витрины Hermès New Store в японском аэропорту Кансай. За этим, казалось бы, простым и наглядным в коммерциализированном мире фактом – творческий путь, длиной в четверть века. От граффити до первого в истории Украины мурала (в дуэте Interesni Kazki вместе с Алексеем Бордусовым) и авторского стрит-арта на улицах Киева.
Работы Манжоса можно увидеть в общественных местах в Испании, Пуэрто-Рико, Мексике, Индии, Австралии, Дании. И там, как это часто бывает с украинскими художниками, они появились раньше, чем в Украине.
УП поговорила с Владимиром о прекрасном и уродливом. О функциях визуального искусства, выходящего на улицы, и его роли в обществе. О влиянии образования на общественное пространство. И о том, как не превратить сохранение коллективной памяти в фабрику мемов.
«Возник высокий спрос на визуальные жесты»
– Вы сказали, что после открытия памятника Шекспиру на смену эмоциям приходит вопрос: почему такое происходит. И почему же?
– За последние годы войны я уже ответил себе на этот вопрос. В первую очередь как художник-муралист, потому что это касается меня. В обществе возникла потребность в мемориализации, появился высокий спрос на различные визуальные образы, в частности на муралы. Это привело к тому, что на определенном этапе в Киеве запретили их рисовать. Затем разработали процедуру утверждения проектов муралов в столице, к которой привлекают экспертов, а также представителей ведомств КГГА.
Если теперь что-то появляется вне этой процедуры, то это является незаконным. Далее задействуются механизмы, чтобы это убрать, замазать.
– Вернусь к полтавскому Шекспиру: не обидно ли вам, как профессиональному художнику, что общество обычно обсуждает что-то нелепое, а не качественное искусство?
– Опять же, ответ на этот вопрос исходит из осознания того, какие вообще были условия, чтобы подобное стало нашей реальностью. До войны художники, галеристы, в целом люди, которые что-то понимают в искусстве, жили в своей культурной пузыре. В ней царили примерно одинаковые ценности, не нужно было объяснять друг другу, что хорошо, что плохо и почему. Затем многие представители этого «пузыря» уехали из страны, а остальные просто замолчали. И тогда появилась возможность проявить себя любому. Делать что-то масштабное, дерзкое.
Если мы говорим о муралах, которые начали появляться, например, Соня Морозюк или Евгения Фуллен. Собственно, после этого Евгения Кулеба и выступили с инициативой регламентировать эту сферу на процедурном уровне, чтобы судьбу проекта решали эксперты, практикующие художники, кураторы.
Автор полтавского Шекспира Ярослав Шкарупа рассказал СМИ, что он сделал с драматургом за семь дней: «Вообще кайф. Я очень люблю работать над людьми. Сейчас больше заказов на мультяшные скульптуры, на всякие клумбы, гномиков, слонят, но это уже надоело. А вот над людьми – это реально кайф»
Коллаж: Андрей Калистратенко
– Вопрос вкуса – довольно субъективный. Но откуда берется это, грубо, но по правде говоря, сплошное безвкусие в городском общественном пространстве?
– Существует определенный уровень падения, пробивание культурного дна, но если это дно пробивается множество раз, то планка качества опускается все ниже и ниже. Проблема в том, что в Украине вообще нет какой-либо системы координат, по которой можно было бы оценить адекватность того или иного проекта. Это традиционно связано со средой, в которой мы растем, ведь она оказывает огромное влияние.
Здесь речь как раз идет о том, каковы функции визуального искусства в публичном пространстве. На мой взгляд, одна из основных – образовательная. Оно должно демонстрировать уровень, планку качества в самом широком смысле. И в глобальном масштабе проблема заключается именно в образовании.
Я часто бываю по работе во Франции ещё с 2018 года и могу наглядно сравнить городскую среду. Там людей окружают, скажем, роботы Цадкина, Родена, а у нас… Одна из моих, в кавычках, «любимых» скульптур в столице – такая синяя фигура украинки с зонтиком, возле филармонии, напротив Украинского дома (установлена в честь 75-летия НАТО – УП). Я даже не хочу описывать, что мне в ней не нравится.
В отличие от той же Франции, где в школах стабильно изучают изобразительное искусство, где дети ходят на выставки, в музеи, у нас так называемое «литературоцентрическое образование». Оно унаследовано от советской, а точнее – российской имперской эпохи. Потому что у них вот эта «великая русская литература», и всегда уделялось внимание именно изучению текстов. Чтобы ничего не придумывать, в независимой Украине поступили так же, только русскую литературу заменили на украинскую.
Читайте также: Двери Мариуполя, вывески Киева. История о том, что так легко разрушить, но невозможно забыть
«Наше вроде бы неинтересно. Интересно то, что происходит на Западе»
– Когда вы говорите о литературоцентричном образовании, я понимаю, о чем вы. Дело не в том, что литература – это что-то плохое. А в том, что у нас огромный пробел – и в быту, и в сознании, и в общественном пространстве – в том, что на Западе называют «дизайном». В самом широком диапазоне значений: от утилитарного до эстетического.
– Именно так.
– Что с визуальной точки зрения вызывает у вас дискомфорт в Киеве?
– Ну, например, слишком много муралов (улыбается). Но это касается в большей степени спальных районов. Хотя мои последние два мурала на Подоле, возможно, тоже кого-то не устраивают и раздражают (один из них «Мудрый властвует над звёздами» создано в сотрудничестве с ГУР – УП). Опять же, это вопрос вкусов.
Я не хочу никого обидеть, но есть авторское искусство, даже созданное на заказ, а есть просто халтура, когда исполнитель делает всё, что ему сказали. Скорее всего, в случае с той синей женщиной возле филармонии, о которой я упоминал, так и было: инициатива, идея принадлежали какому-то чиновнику, а исполнение не выходило за установленные им рамки.
Я не против исполнителей, но воплощение художественного проекта в публичном пространстве – сложная работа. Вот я ещё и скульптор, однако в публичном пространстве работать со скульптурой раньше не имел возможности. И сейчас, скажу по секрету, в работе уже есть один проект для Киева. В подобных проектах среди исполнителей не один человек. Это большая команда, которая участвует в очень сложном процессе. Есть автор, который придумывает концепцию, образ, а затем всё это масштабируется и реализуется с помощью целой группы профессионалов.
– В Киеве можно найти несколько копий Эйфелевой башни разных размеров. Откуда эта тяга к копированию чего-либо и является ли она признаком комплекса неполноценности?
– Ну, на самом деле во многих странах так бывает. Проблема в том, что у нас кто-то, имея неплохой бюджет, часто прибегает к повторению вместо того, чтобы создать что-то авторское. Является ли это признаком комплекса неполноценности? Да. Потому что наше, как будто, неинтересно. Интересно то, что происходит на Западе. Но за время войны ситуация, на мой взгляд, кардинально изменилась.
Помню, как в 2014 году я рисовал мурал о событиях на Майдане, о начале АТО (работа «Время перемен» на Стрелецкой, 6 – УП). На меня в соцсетях вылили тонны грязи. Многие подходили во время моей работы, говорили: кто разрешил? что ты делаешь? В то же время приезжали зарубежные художники, а люди приносили им чай, обеды. Благодарили: «Как хорошо, что вы к нам приехали!». Теперь всё по-другому. Лично я вижу прямо противоположную ситуацию: сейчас 95 % поддержки и лишь несколько процентов осуждения.
«Смотрю, интересуюсь, читаю»
– Вы сказали, что в Украине нет какой-то системы координат, от которой можно отталкиваться, оценивая адекватность того или иного культурного явления. На что же тогда опираться художнику?
– Судя по тому, что я вижу среди нового поколения художников – а мне уже 45, и я не считаю себя молодым художником – плоды их творчества не выглядят провинциальными. Они, скажем так, вполне соответствуют международному уровню. Все это в основном благодаря интернету и самообразованию.
Самое главное качество художника – искренняя любовь к тому, чем он занимается. Плюс желание постоянно интересоваться всем, что происходит, не терять мотивацию. Быть художником – очень долгий путь. Первые десять лет ты работаешь «в минус», пока формируется авторский стиль – ради любви к искусству, ради новых знаний, ради вдохновения. И только так ты профессионально растёшь.
У меня нет академического образования. Всё, что у меня сейчас есть, что я знаю и умею, – это то, чему я научился сам. И я продолжаю учиться. Смотрю, интересуюсь, читаю. Кто-то думает, что достаточно окончить художественную академию, и всё – ты самый умный, всё познал и всё умеешь. Но так это не работает. Искусство – постоянный процесс обучения.
Ольборг, Дания, 2014 год. Украинская фреска «Маяк» от Interesni Kazki
– В разговорах о том, от чего можно оттолкнуться в искусстве, упоминается советская эпоха, хронологически наиболее близкая нам. Оказывает ли она до сих пор на нас влияние?
– Визуально – да. Идеологически – нет. Поэтому я считаю, что не совсем правильно убирать прямо всё советское, если мы говорим о декоммунизации, деколонизации. Например, мне, как муралисту, всегда были интересны масштабные мозаики времён СССР. Когда я только начинал, даже вдохновлялся ими. Если отбросить идеологическую составляющую многих таких работ, то с точки зрения эстетики, профессионализма, с точки зрения их художественной и исторической ценности подобного в независимой Украине, к сожалению, ещё не было создано. Хотя специалисты есть.
Что касается советских памятников, то в качестве примера можно упомянуть Артема в Святогорске (переименованный в «памятник авторства выдающегося скульптора И. П. Кавалеридзе» – УП).
– Мне он тоже нравится. Но в свое время была дискуссия, стоит ли его сохранять. Потому что он посвящен такой личности, потому что стоит в таком месте, доминирует над Святогорской Лаврой.
– Да, возвышается над ней. Но в этом и заключалась идея того времени (улыбается), чтобы эта монументальная работа была выше церкви.
– Где мы находимся по сравнению с советскими временами, какое место занимаем в мировой культуре?
– Трудно сказать, кто такие «мы». Нет какого-то объединяющего фактора, центра. Есть группы людей, художников, коллекционеров, которые полностью вписываются в контекст мирового масштаба, мировой арт-сцены. А есть часть общества, которая вообще не понимает, что происходит.
Когда мы говорим о месте украинского искусства в мире, то обычно получается так: где ты работаешь, там тебя и знают. Был период, более десяти лет, когда дуэт Interesni Kazki работал по всему миру, где угодно, но не в Украине. И тогда многие узнали об Украине именно благодаря нашим муралам.
За 26 лет творческой деятельности у меня еще не было ни одной персональной выставки в Украине. Так сложилось. Были выставки в Риме, Париже, Милане, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Майами. Потому что на тот момент моя целевая аудитория находилась там. После локдауна (пандемии COVID-19 – УП) я уже больше работал здесь и был, честно говоря, очень удивлён тем, насколько активна в Украине в целом арт-сцена. Я могу, например, сравнить с Польшей – у нас даже во время полномасштабной войны искусство гораздо активнее, актуальнее и свежее, чем там.
Читайте также: «Веет, дует, как в решете». Отец Павел Вышковский показывает аварийный костел Святого Николая
«В максимально неблагоприятных условиях»
– Если сжать историю Украины до знаковых дат и событий, у нас получается сплошное пространство хаоса и трагедий. Каково это – быть украинским художником?
– Очень интересно, очень сложно. Интенсивно, опасно. Самым сложным, пожалуй, было в начале полномасштабной войны найти своё место в этой реальности. Ну какое там искусство?! Всё это казалось настолько неуместным. Но теперь уже есть понимание, что искусство уместно, просто работает по-другому. В плоскости культурной дипломатии, так называемой «мягкой силы». Это то, что принесет свои плоды в будущем, будет влиять на следующие поколения.
– Не страшно ли создавать что-то в пространстве, охваченном войной, где всё может быть уничтожено в один миг?
– Я начинал как уличный художник, с граффити. Там ты должен принять правила игры: сегодня что-то рисуешь, а завтра этого может не быть. Поэтому я ко всему этому отношусь очень спокойно, по-философски: ничто не вечно в этом мире. Как художнику, мне важен процесс, творческий миг. А кроме того, очень важно всё это документировать.
В 2004 году у нас была историческая работа в Ялте. Только со временем, когда от нее остались лишь фотографии, мы поняли, что это был первый мурал в истории современного украинского искусства. И в целом на постсоветском пространстве. Когда все рисовали граффити, мы пришли к пониманию, что на этом наша эволюция заканчивается. Дальше уже ничего нет. Тупик. Надо выходить за рамки граффити, искать новые формы.
Так мы решили нарисовать какую-то композицию, без шрифтов. И так появился этот первый мурал. Тогда даже такого термина не было в широком употреблении, мы его не знали. Такой термин существовал в контексте мексиканского или американского мурализма, в контексте советской монументальной живописи. А в современном понимании термин «мурал» тогда ещё не употреблялся.
Тот самый первый в истории современного украинского искусства мурал (Ялта, 2004 год)
Фото предоставлено Владимиром Манжосом
– Когда возникают такие явления, как полтавский Шекспир или скульптура «Уверенная», которая в свое время не давала покоя львовянам, мы сталкиваемся с извечным вопросом: что такое красота и что такое уродство. Что для вас красота?
– Что касается «Уверенной», не скажу, что именно эта скульптура (Василия Корчевого – УП) мне нравится. Но это, опять же, вопрос вкуса. С другой стороны, я уважаю авторские работы, уважаю авторов, которые работают в своей манере много лет. Я это очень ценю.
Когда у автора есть собственное видение, идеи, он создает что-то не для того, чтобы удовлетворить чьи-то вкусы, не из-за конъюнктуры, политики, не из-за благоприятных условий, а вопреки им. В принципе, всё профессиональное, качественное искусство в Украине именно так и возникает – в максимально неблагоприятных условиях.
Что касается критериев красивого и уродливого – вопрос очень субъективный. Для меня красота – синоним гармонии. Но искусство не обязательно должно быть «красивым». Красивое в публичном пространстве у нас принято отождествлять с декоративной функцией. Однако визуальное искусство также должно формировать нечто большее.
На мой взгляд, важно фиксировать исторические события в их моменте. Именно тогда, когда их восприятие, по моему мнению, наиболее правдиво. У меня так было, к примеру, в 2014 году с муралом о Майдане и АТО (на Стрелецкой – УП). Кто-то говорил, что я решил попиариться, но я фиксировал события языком метафор. Там не было какой-то конкретной идеологии, пропаганды, прямолинейности, а потому это важно и актуально до сих пор.
Читайте также: Не хочу кормить этого волка – фотограф и боец «Азова» Роман Закревский о черной пропаганде, любви и красоте во время войны
«Невозможно изменить всё вокруг»
– Мы начали разговор с того, что рост общественного спроса на мемориализацию во время войны приводит, в том числе, к разного рода, мягко говоря, странным визуальным жестам. А есть ли удачные, достойные примеры?
– Могу назвать два проекта Назара Билыка. Первый – проект по увековечению памяти погибших бойцов ГУР. И второй – в честь погибшего журналиста Павла Шеремета, это также очень удачная работа. В принципе, Назар Билык иначе не работает. Когда он получает запрос, говорит: если я, как автор, придумаю интересный мне концепт, и он понравится заказчику, тогда мы работаем. Если нет, то – нет. Собственно, это и отличает авторское искусство от халтуры.
– А что делать с другими, так называемыми «стихийными» формами мемориализации погибших воинов, которые появляются в каждом населённом пункте? Билык говорил об этом, что в городах и селах создается, к сожалению, образ центральной площади как кладбища.
– Если честно, я больше обращаю внимание на все эти бесконечные муралы. Но, как я уже упоминал, в Киеве уже просто так, без соответствующей процедуры, мурал не нарисуешь. Да, я согласен, что город не должен превращаться в сплошной мемориал. При всем уважении к каждому из погибших в этой войне, к каждому военному и гражданскому, так быть не может.
– Как это было в советские времена, когда на каждом шагу нам напоминали о войне всеми этими пушками, танками, самолётами на постаментах, обелисками, «вечными огнями»?
– Я бы не сказал, что в детстве от этого как-то страдал. Мы с этим выросли, это было частью нашей жизни. Но сейчас, вы правы, я считаю, что нашему обществу не нужно повторять этот опыт. Искусство не должно быть слишком буквальным, иначе оно превращается либо в пропаганду, либо в какой-то трэш.
Если искусство слишком буквальное, то может, например, получиться как с скульптурой возле военного госпиталя в Киеве (Герою Украины Александру Мациевскому, расстрелянному россиянами – УП). Она могла бы находиться в каком-нибудь музее слишком современного и слишком концептуального искусства. Такие примеры есть, когда создают гиперреалистичные скульптуры, но не в общественном пространстве и не в нашем контексте войны.
В 2015 году в Луцке установили памятник Кузьме Скрябину. Мама певца попросила убрать памятник, который совсем не похож на её сына, после чего на родине Кузьмы появилась другая скульптура. Но на этом посмертные приключения кумира украинцев не закончились. В 2025 году гранитного Кузьму установили в Коростышеве
коллаж: Андрей Калистратенко
– Создается впечатление, что в Украине неправильно подходят к изображению национальных героев. Мы продолжаем изображать Тараса Шевченко таким, каким его лепил советский официоз. А когда беремся за увековечение кого-то из современных кумиров, таких как Кузьма Скрябин, то получается тоже что-то «кринжовое». Мы склонны идеализировать, не видеть в героях человека? Или плохо их знаем?
– Думаю, проблема та же – низкое качество образования, недостаток опыта, мастерства и авторского стиля. В европейских столицах тоже много чисто реалистичных фигур, но там давно пошли далеко вперед. Например, памятник Шарлю де Голлю в Париже – это уже не просто работа, в которой видна известная фигура, а и работа с узнаваемым авторским стилем.
В реалистичном бюсте, скульптуре Тараса Шевченко нет ничего плохого. Но это уровень обычной студенческой работы.
– Киевский Шевченко напротив университета «нормальный»?
– Визуально и эстетически у него всё очень хорошо. Поза, анатомия, динамика. То, как он организует пространство вокруг себя, замыкает в себе акцент в парке. Стоит напротив университета имени Шевченко, с которым тоже взаимодействует. Там продуманы все детали. В то время (1939 год – УП) это было очень адекватное композиционно-пространственное решение.
– Есть ли в Украине, в Киеве места, где можно чувствовать себя максимально комфортно? Возможно, парк Шевченко – одно из них?
– Лично для меня таких мест, пожалуй, нет. Все настолько разное, и это просто есть. Я согласен со всем, что нас окружает. Не люблю создавать себе какой-то внутренний конфликт из-за того, что в том или ином пространстве меня что-то не устраивает. Я привык больше сосредотачиваться на том, что мне нравится.
Мир постоянно меняется, Киев меняется. Были любимые с детства места, а теперь они совсем другие. Нужно просто принять тот факт, что всё вокруг меняется. Так устроена природа. Поэтому я сосредотачиваюсь на том, на что могу непосредственно повлиять.
У меня нет желания всё вокруг менять, переделывать. Во-первых, это невозможно. Но главное в том, что я четко понимаю: если речь идет о городском пространстве, общественной среде, то я живу в ней не один. Вокруг много людей, у каждого из нас своё восприятие мира. И здесь мы приходим к тому, что все эти скандальные проекты и визуальные жесты возникают, в том числе, из-за неуважения к другому человеку.
Евгений Руденко – УП