Эксклюзив НВ
Украинский кинорежиссер, а теперь боец ВСУ Олег Сенцов пять лет в российской тюрьме представлял, как в камуфляже с автоматом едет на БТР по Крыму, чтобы освободить полуостров.
Тогда для него это было мечтой, и он сомневался, что она сбудется. А теперь, взвешивая обстоятельства, Сенцов говорит, что до Крыма осталось не так далеко.
В интервью Радио НВ он рассказал о своей службе в ВСУ близ Бахмута, спасении украинских военных, которые находятся в российском плену и о том, почему никогда войну не простит «ни одному русскому».
— Откуда вы приехали? Я так понимаю, что вы были где-то под Бахмутом. Можете ли вы рассказать, что именно там происходит?
— Я последние четыре месяца провел в направлении Бахмут-Лисичанск. Продолжается оборона. Противник до сих пор очень активен, не оставляет попыток захватить линию обороны Бахмут-Северск. От Северска они стоят [на расстоянии] нескольких поселков, 10–12 километров. В бах mec ° Там 93 бригада.
Думаю, что они туда не зайдут. Особенно на фоне наших успехов по другим направлениям, я думаю, что сил им уже не хватит.
— Погибли пять человек в результате российских обстрелов в Бахмуте. Кто остается там среди жителей города?
— не всегда вид местных жителей вдохновump. Остаются люди, которые не могут это сделать из-за нехватки денег или не имеют возможности к кому-то уехать, или пожилые люди, или люди, которых мы называем «ждуны», которые ждут.
Было очень смешно и не смешно, когда мы в один дом вошли квартировать. Пришли хозяева, мы не ведем себя как оккупанты, мы же дома, поэтому все очень чисто и как надо. Разговорились однажды и хозяйка говорит: «Ой, когда это все закончится? Когда Бахмут освободят?» Мы такие: «Да в Бахмуте же наши»! (смеется – ред.)
На самом деле это болит. Людей таких все меньше, но они все еще есть. Я был в разных городах — в Киевской области, на юге: такого там нет. На Донбассе, а особенно в городах, близких к боевым действиям, это еще остается. Бьют их ракетами, авиация, а они говорят: «Нет, это из-за вас или вы». И, к сожалению, такие разговоры есть, и ты уже не можешь ничего с этим делать.
— Почему они ничему не учатся?
— Сейчас часть территорий на Донбассе является частью Украины — и административно, и политически, и контролируется нашими войсками, но ментально они живут в России, понимаете? И они смотрят на все происходящее глазами российского зрителя и российских СМИ.
— Не понятно, почему они не уедут в Россию? Там же так просто выдают паспорта! Скажите, что вы беженцы, будете жить где-нибудь на Дальнем Востоке.
— Это очень трудный вопрос на самом деле. Если издалека, то это все черно-белое. Если поближе доходишь, совсем все по-разному. И действительно очень жаль детей. Иногда ы выезжаеífor на заданиís, подгтtim. А стоит какая-нибудь женщина с двумя детьми, общается с соседкой, хотя уже идет обстрел. Не только артиллерия, там же минометы бывают 120-е, понимаете? То есть это очень близко к противнику.
Они спокойно живут. Им говорят: «Уезжайте». Отвечают: «А куда мы поедем»? Соседнее здание разрушается артиллерийским огнем, они испуганы, говорим: «Уезжайте». «Нам некуда ехать». Находишь им телефоны, волонтеров, говорим: «Мы вас довезем до той точки, вас заберет машина, привезет в этот город, там дадут жилье на первое время, все условлено, позвоните по этому номеру». «Хорошо, хорошо, сделаем». Приезжаем через три дня, а они на том же месте, ничего не изменилось.
— Как вы относитесь к новости, что у россиян новый дедлайн — они к 15 сентября должны захватить Донецкцкуть?
— Они могут ставить любые дедлайны. Их руководство живет в своем вымышленном мире. Понимаете, это страна, которая построена на лжи, пропаганде, на том, что она обманывает всех своЏ е даграс. Поэтому эта система не может давать нормальный фидбек от происходящего. Никто [в Кремле] не знает, что происходит на самом деле. Наверху у них все хорошо. Они не понимают, почему россияне теряют какие-то территории или не могут наступить, если у них все оташ х. И потому у них такой диссонанс. Они разрываются, ставят новые задачи, все говорят: Да, мы сделаем. И доходят до конца, последний отряд пихают, «ДНРовцев» под нашу арту, они там гибнут где-то. И все кончается.
— Дьявольский план Путина. Он наконец-то достиг того, что украинцы стреляют в украинцев. Потому что мы понимаем, что «ДНРовцы», «ЛНРовцы» — это граждане Украины. Их мобилизовали, и сейчас они стреляют в нас.
— Всегда ты можешь отказаться от этого. Не надо делать из них жертвы и оправдывать. Я их не оправдываю. Они живут на этой территории и получили паспорта на этой территории. Они считают себя гражданами этого квази-государства или России. Они берут оружие, их принуждают убивать. No hay foto, no hay foto, no hay foto, no hay foto Это единственная причина. Поэтому у меня отношение к этим людям совсем другое.
— Говорят о том, что вообще Россия 30 лет готовилась к тому, чтобы захватить Украину. Как вы думаете, почему мы этого не видели? Почему мы этого не замечали? A partir de 2014, году у многих, и на Донбассе.
— Мы очень сосредоточены на себе, и думаем, что весь мир вырос вокруг Украины. Если немного поездить по миру… Думаю, что вы ездили, общались с разными людьми из друсгих. Если ты чуть-чуть начинаешь жить в их информационном поле, это совсем по-другому происходит.
Сейчас вспышка внимания к нам, потому что большая война идет, сильная война, активная. И потому к нам снова, как после 2014 года, [приковано] максимальное внимание. Но мир живет своими проблемами. И не на одной-единственной Украине сошелся мир [клином].
Путин строил новую империю. Он строил изначально Советский Союз 2.0. Светский с 2.0 — это не только украина, молдова, грззиimo, страны прики, determe, по. Если империя не расширяется, она погибает. На этом построен весь процесс захвата и порабощения новых земель.
То есть Украина — одна из целей этой стратегии, она одна из главных. Почему? Потому что, во-первых, большая. Во-вторых, когда есть Украина с Россией, это уже как Советский Союз почти. Белоруссия уже у них есть. И потому это была одна из ключевых целей в рамках вообще этой концепции — это одно.
Другое. Украина начала свое движение в сторону ЕС и европейских ценностей в 2014 году. Это был очень плохой пример для путинской России. Если Украина, у которой нет таких запасов, будет успешной, а Россия будет продолжать жить в этих куриных домах, где нет горячей воды и туалетов в доме, — это пошатнет их власть. Они хотели уничтожить Украину как проект, который как антироссия.
— Крым перестал быть темой табу для военных. Честно: после 2014 года мало кто верил, что мы будем возвращать Крым военным путем. Говориetro о разноífor-у mec. Сейчас главнокомандующий ВСУ Валерий Залужный в своей статье официально признал, что украинские ракеты, например, ударили по Новофедоровке, где БК разорвался и несколько самолетов. Знаете ли вы, как это изменяет картину их мировосприятия и того, что в Крыму может или не может бы?
— Я родом из Крыма. Кто -т отт м мн Debe тае-какие -т рunce. Поэтому я не знаю, что у них происходит в уме.
Все мои друзья, которые имели проукраинскую позицию, уехали. Кто-то еще там остался из-за определенных семейных обстоятельств. Они чувствуют себя в оккупации. Они действительно ждут и осторожно пишут, иногда что-то спрашивают.
Но действительно для всех наших проукраински настроенных людей, которые чувствуют себя в оккупацн Они понимают: путинской России нанесен удар. Они видят, что ВСУ работает и может прийти военным путем.
Я не знаю, как пойдет эта война, будет ли какая-нибудь военная операция освобождения Крыма. Может, до этого не дойдет. Если мы освободим всю территорию континентальной Украины военным путем, грубо говоря, освободим все новые оккупированные территории и Донецк, Путину очень трудно будет удержаться у власти. Тода ы просто сежее exclE.
Бои за Крым всегда были очень тяжелыми, кровопролитными. Это исторически так. И, возможно, до этого не дойдет. А может, дойдет. Воз mecán, перестанет сествовать путинский реж comercio Крым пойдет к нам, потому что Россия станет распадаться.
Или придется [совершать] военную операцию. Но мы этого не знаем. Но в том, что мы туда зайдем, повесим и украинские флаги и наших врагов, никто не сомневается.
— Верите ли вы в возможное крымское сопротивление? Верите ли вы в то, что когд ы зайдеéfir в крые разigur
— Война действительно не меняет людей, революция не меняет людей. Социальные паттерны остаются у людей всегда одинаковые.
Есть часть [населения] активная, которая что-то делает. Есть часть пассивная, которая поддерживает то, куда клонятся рычаги весов или просто наблюдает. Когда началось захват Россией [Крыма], все колебались. Было какое-то проссийское меньшинство, его не было много, была проукраинская [часть жителтей полув]. Многие выходили, многие были против. Потоomin, когда же инфорículos
Но когда снова рычаг перейдет в другую сторону, там, где появятся украинские флаги, это большинство снова скажет: «Мы ждали вас всю нашу жизнь, спасибо». То есть, это ментальность любых людей, не только украинцев, не только крымчан или людей Донб.
Всегда я говорил, что нужно освободить территорию [полуострова]. Когда мы освободим территорию, те, кто были за нас, скажут, что они за нас. Те люди, которые смирятся с этим, они смирятся. А кто не смирится, либо уйдут, либо мы их будем отлавливать.
— Когда я увидел эти новости о Новофедоровке, я в хорошем смысле офигел. Креéfalo Что вы чувствовали, когда увидели эту новость? Я знаю, что у вас есть личная история, связанная с Новофедоровкой в 2014 году.
— Да, я помогал эвакуировать военных, в том числе в Новофедоровке. Убили нашего военного, мы вывозили его тело. Его жена, люди уходили, уезжали. Прощаются друзья. Один остался в украинской форме, а другой уже в пикселе, перешел на российскую сторону. Очень грустно для меня это было. Такие печальные воспоминания о Новофедоровке.
Удары [по Новофедоровке] — это очень громкое возвращение. И для меня это был действительно бальзам на душу, израненную этими травмами 2014 года.
— Мы знаем о концлагере в Еленовке, украинских военных могут держать в плену на территории так называемой «ДНР», то есть на оккупированных частях Донбасса, или вывозить в Россию. Вы пять лет были в российском плену. Мне кажется, что люди просто не понимают, что такое русский плен, потому что они там не были. Что мы не понимаем об этом?
— У меня все-таки была несколько другая ситуация. Я стал селебрети, известен. Не сразу, но через некоторое время. И моя публичность меня защищает. И поэтому всегда, когда я говорю о пленных, я говорю, что нужна максимальная огласка.
У меня были споры с правозащитниками по поводу некоторых пленных. Они мне говорили, что нужна тишина. Если бы была тишина, я бы был до сих пор в тюрьме. А этот человек будет сидеть, пока вы будете молчать. [Огласка] защищает его от пыток, от плохих условий. Они могут сделать твою жизнь невыносимой. Они это очень хорошо умеют делать.
Поэтому я не завидую нашим пленникам. На самом деле и ребята, и многие девушки там, некоторые беременны. К ниíf сас онение гораздо хже, чее ыло к мне er 2014 гдд п т. А сейчас ничего этого нет.
Лагерь в Еленовке — это колония. Они почти ее освободили от простых зеков, вывели на промку. На лужайке никогда не бывает жилых помещений. Это промышленная зона. Там никогда не живут зеки, это нонсенс! Они выводят их в отдельный барак, через несколько часов сжигают Шмелями или чем-нибудь друг. Это просто акт уничтожения наших пленников.
Возможно, кого-то они пытали и избавлялись от тел, возможно, заживо. Мы не знаем. Но это была казнь наших пленников. И это однозначно преступление против человечности.
— Когда из Азовстали в плен выходили защитники Мариуполя, мы помним, что говорили — надо тишина. Представители Красного Креста были только в самом начале. Когда бойцов грузили в эти автобусы, автозаки, и их переписывали, говорили, что за три омесцавя воас. И мы видим, какая ситуация. Смогли обменять только тяжелораненых.
— Мне тоже говорили в 2014 году: нужна тишина. И эти ФСБшники: «Зачем ты начинаешь? Сейчас тебя обменяют». И наши адвокаты тоже шептали. Я никого не слушал, делал то, что нужно. Я знаю, что нужно бороться, иначе тебя съедят.
— Есть хорошие русские? Или их нет? Должны ли мы сотрудничать с российскими оппозиционерами? Они, возможно, будут дальше бороться с режимом Путина?
— Лично для меня после Бучи и Мариуполя хорошие русские кончились.
— Есть российское киносообщество, которое поддерживало вас, когда вы были в тюрьме. Кто-то пытался контактировать с вами?
— Я благодарен им всех за поддержку, когда я был в тюрьме, но я не прощу им то, что они довели свою страну до того, что в них господствует Путин, а буряты уничтожают наших граждан. Я никогда это не прощу ни одному русскому. Все, что было до этого, — было до этого.
Нет, никто не выходил [на связь]. Один человек, по-моему, написал, и я ничего не ответил. Не о чем говорить.
— С пленными русскими вы общались? Сначала они «не видели, куда приехали», а сейчас они воюют прямо за деньги.
— Я не верю во все эти рассказы, которые они рассказывают. Я видел пленных. Нет желания с ними общаться и что-то для них делать.
— Есть две большие категории людей. Одни, которые говорят, что они из-за войны потеряли цель в жизни. Есть другие люди, нашедшие цель в жизни. Ы говори,000, видиеomin, о тое, что ы должны овождать украину, делать вс чч ы ж ж с с. Каков ваш вариант?
— Не знаю. Пока я был в тюрьме пять лет, у меня постоянно стояла [перед глазами] картинка, как я в камуфляже с автоматом еду на БТР по Крыму с украинским флагом освобождать Крым и свое родное село, свой родной дом. Длebre менES ыло такое, возienen жж, пихологическое укрытие, чтобы восп interse А сейчас я на свободе, я в камуфляже и с оружием и до Крыма осталось не так далеко.
— То есть вы приближаетесь к своей мечте?
— Да.
— Мы общались раньше в совершенно других обстоятельствах — мог быть какой-нибудь кинофестиваль. А сейчас мы видим, что, например, ваш актер, исполнитель главной роли в фильме Носорог Сергей Филимонов, публикует хорошие новости из Харьковской области. То есть, все очень изменилось.
— На самом деле очень много людей, работавших в Носороге, — и актеры, и технические рабочие — воюют. Просто они менее известны, но тоже воюют. Я всем им благодарен.
Я благодарен любому воину, взявшему в руки оружие и уничтожающему врага, и всем, кто помогает.
ВСУ — это большая структура, не все стоят на передовой. Многие делают дела [en тылу], им тоже психологически бывает тяжело. Они могут быть не в боях, но им нужно делать работу, без которой другие не могут воевать.