Год назад произошло событие, изменившее и США, и весь мир.
6 ноября 2024 года Дональд Трамп вновь победил на президентских выборах и начал готовиться к возвращению в Белый дом. И хотя инаугурация старого-нового президента США состоялась позже, перемены начались уже с объявления имени победителя.
Ведь то, чего опасались (редко – мечтали) мировые политические лидеры, произошло. И теперь им пришлось срочно адаптироваться к новой реальности.
Но действительно ли эти изменения произошли так, как ожидалось? В частности, США не отошли от роли ядра Запада.
Вместо этого изменилась логика осуществления этого лидерства.
Вместо институтов и многосторонних решений – личные каналы и соглашения между лидерами. Вместо автоматических гарантий – взаимность и политические условия.
Эта трансформация не всегда очевидна для европейских партнеров, привыкших к предсказуемости американской системы.
Но сегодня Вашингтон говорит на языке выгод, а не ценностей.
Стабильный рейтинг, растущая поляризация
Согласно опросу Reuters/Ipsos, 40% американцев одобряют деятельность президента. Месяц назад этот показатель был почти таким же – 42%. Уровень неодобрения вырос с 52% в мае до 57% сегодня.
Это важно не как оценка популярности, а как показатель того, на какую аудиторию ориентирована внешняя политика.
Речь идет о стабильной, дисциплинированной избирательной базе, для которой демонстрация силы и прямые действия являются политическим языком убеждения.
Именно эта база ожидает результата, а не консенсуса.
Недавно, в третий раз с момента инаугурации Дональда Трампа в январе 2025 года, Америку потрясли массовые протесты против политики действующего президента: многотысячные митинги охватили Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, Вашингтон и другие крупные города. В ряде университетских кампусов студенческие союзы объявили забастовки и разбили лагеря протеста.
Власти ответили не переговорами, а демонстративным ужесточением контроля над общественным пространством: подразделения федеральных сил были переброшены в ряд штатов, а Национальной гвардии разрешили патрулировать с оружием в Вашингтоне и Портленде.
В администрации публично подчеркнули, что использование Нацгвардии является «легитимным инструментом поддержания порядка» и может быть расширено в случае «эскалации протестной активности».
Это не разовая реакция, а стиль управления, при котором политическая легитимность основана не на поиске компромисса, а на демонстрации контроля. Внутренняя политика становится продолжением предвыборной риторики: сила – не последнее средство, а исходный язык взаимодействия с обществом.
И именно этот стиль экспортируется во внешнюю политику – где переговоры начинаются не с правил, а с выгоды.
Сила вместо процесса
В недавнем интервью программе 60 Minutes Overtime Дональд Трамп описал разрешение международных конфликтов как результат «восстановления уважения к Соединенным Штатам» и возможности лично влиять на других лидеров.
Достижение мира он понимает не как результат длительных переговоров, а как эффект демонстрации силы.
В том же интервью он назвал торговые тарифы «национальной безопасностью». Это не риторика – это определение инструментария: экономическое принуждение вместо дипломатических институциональных соглашений.
Таким образом, внешняя политика США переходит от модели союзнической системы к модели прямых двусторонних соглашений, где правила определяются ситуацией и балансом сил.
Дональд Трамп объясняет свое видение внешней политики следующим образом: «Я остановил восемь войн. Я сделал это, потому что мы снова завоевали уважение. Я сделал это посредством торговли и посредством силы – настоящей силы».
Эта фраза является ключом к пониманию нынешней логики американского лидерства. Речь идет не о мире в результате переговоров, не о сложных институциональных процессах, не о коалиционных решениях. Мир здесь является функцией статуса и проявления силы.
Война прекращается не потому, что стороны достигают соглашения, а потому, что одна из них признает более сильного. И это «сильнее» определяется лично, а не системно.
Это самоощущение роли лидера распространяется и на дипломатию в целом: международные соглашения являются не результатом институтов, а соглашением между двумя людьми; безопасность — это не режим правил, а следствие того, кто контролирует рычаги; Альянс — это не стратегическая ответственность, а сиюминутная взаимная выгода.
При таком подходе личный контакт между лидерами заменяет институциональную координацию.
Внешняя политика становится скорее вертикальной, чем многоуровневой. Система безопасности перестает быть «об институтах» и становится «о том, кто имеет доступ к президенту и какие преимущества они могут предложить».
Это «персонализированная геополитика», в которой решения принимаются в формате прямого разговора, а не межведомственных процессов, вес союзника зависит от его полезности, а не исторических обязательств, поведение государств объясняется логикой власти, а не заинтересованностью в стабильности системы.
Конец «автоматических гарантий»
Для ЕС (но не только для него) возвращение Трампа означает необходимость переоценки собственных стратегических возможностей.
Вопрос общей европейской обороны, ранее носивший скорее теоретический характер, сегодня приобретает практический вес. Показательны рост оборонных бюджетов в странах ЕС и усиление дискуссий о формировании собственных производственных мощностей.
Европа больше не может рассчитывать на безоговорочную поддержку, но она может предложить синергию интересов.
На протяжении десятилетий европейская внешняя политика опиралась на институты: веру в то, что стабильность создается посредством правил, процедур и медленного, но всеобъемлющего выравнивания позиций.
Брюссель привык к тому, что длительный процесс сам по себе является инструментом власти.
Вместо этого нынешняя американская модель работает по другой логике: влияние определяется не форматом, а доступом к президенту, не консенсусом, а личным согласием в нужный момент.
В этой системе союзником является не тот, кто обладает институциональной легитимностью, а тот, кто может быстро продемонстрировать преимущества – и сделать это без посредников.
Поэтому сегодня в Европе те столицы, которые чаще всего говорят о «единстве Запада», являются не самыми эффективными, а теми, которые сумели адаптироваться к новой скорости и индивидуальности американской политики.
Более успешны те, кто развивает личные каналы с Трампом, кто может звонить напрямую, кто способен сформулировать выгоду одним предложением — без длинных коммюнике и совместных заявлений.
Это не «кризис альянса» — это изменение оперативной логики. Вашингтон работает быстро и вертикально; Европа все еще пытается формализовать решение в виде общего механизма.
Премьер-министру Италии Джорджии Мелони и президенту Финляндии Александру Стуббу удалось выстроить прямой канал связи с Трампом – без лишних посредников и долгих процедур. Например – во время игры в гольф.
Именно это обеспечило им роль не просто союзников, но и «переводчиков» между Вашингтоном и европейскими столицами. А Мэлони даже называют «шепотом Трампа», т. е. той, кто способен быстро сформулировать выгоды и получить решения.
Правый поворот
Влияние Трампа на крайне правых в Европе более сложное, чем часто предполагается. Его возвращение к власти действительно дало правым партиям ощущение легитимности, но оно также создало риски.
Правые избиратели во многих странах восприимчивы к жестким антииммиграционным и антилиберальным посланиям Вашингтона, но широкая европейская аудитория по-прежнему скептически относится к Трампу.
Это вынуждает радикальных правых действовать осторожно: принять идеологию и стиль, но избегать прямой ассоциации с антиевропейской линией США, которая может вызвать отклик у их собственных избирателей.
Поэтому мы видим как рост, так и ограничение влияния крайне правых.
Они наращивают поддержку: «Альтернатива для Германии» становится второй партией в Германии; «Национальный союз» Марин Ле Пен получает места в парламенте; Партия свободы побеждает в Австрии.
Кроме того, в пяти государствах ЕС (Хорватия, Финляндия, Венгрия, Италия, Словакия) право находится в руках правительств – но фактически исполнительную власть возглавляют только Джорджия Мелони и Виктор Орбан.
И в то же время их политика различается: Мэлони пытается оставаться «полезным и ответственным» для Вашингтона и Брюсселя, а Орбан укрепляет авторитаризм и подрывает европейское единство.
Попытки Вашингтона открыто поддержать крайне правых – как в случае с «АдН» в Германии или Джорджем Симионом в Румынии – дали неоднозначные результаты: они символически усилили их, но не изменили электоральную динамику.
Итак, речь идет не о захвате Европы радикальными правыми. И дело не в том, что Трамп «ведет» их. Речь идет о среде, в которой правые политические стили становятся более конкурентоспособными, поскольку они лучше соответствуют новой логике американского влияния – логике скорости, доступа и прямого согласия.
Украина: от заявителя к партнеру
Для Украины изменение логики было особенно очевидным. Поддержка перестала быть символическим актом солидарности – она стала инвестицией в общую безопасность.
Примером тому является соглашение о минеральных ресурсах, где украинские ресурсы, критически важные для оборонной промышленности, стали элементом взаимной выгоды Вашингтона, Киева и Брюсселя. Это не жест, не исключение и не «бонус» — это новая формула партнерства.
Но давайте вспомним, что этому соглашению предшествовала ссора между Дональдом Трампом и Владимиром Зеленским в Овальном кабинете. Что во многом было создано из-за убежденности Трампа в том, что у Украины и ее президента «нет карт» и, соответственно, нужны причины для прекращения помощи.
Или требования срочно подписать соглашение о недрах в совершенно невыгодном для Украины варианте, с угрозами прекратить военную помощь.
Однако после этого Киев проделал долгий путь (к счастью, вместе со своими европейскими союзниками), чтобы доказать обратное. И это дало свои результаты – теперь отношение Трампа изменилось, причем в пользу Киева.
Украина убедительна, когда не спрашивает, а объясняет, какую проблему Запада она решает.
А также когда он предлагает варианты, которые могут быть выгодны Соединенным Штатам.
Таким образом, Киев усвоил новое политическое правило, по которому осуществляется мировая политика – в игре остаются те, кто полезен Трампу.
В этой системе Украина становится убедительной, когда предлагает не ценностные аргументы, а решения для безопасности Запада. Речь идет уже не о том, чтобы «помочь нам выжить», а о том, «вместе мы снижаем риски и укрепляем сдерживание».
Именно поэтому оборонные технологии, производство и интеграция в западные цепочки — это не пристройка, а политический центр сотрудничества.
* * * * *
За последний год стало очевидно, что США остаются центром западной безопасности.
Изменилась не сила, а механика ее применения: не «для союза», а для интереса; не по согласию институтов, а по решению руководителей.
Повестку дня определяют те, кто адаптировался к новому политическому стилю. Вместо этого те, кто остался в старой процессуальной модели, реагируют на нее постфактум.
Автор: Светлана Ковальчук,
кандидат политических наук, исполнительный директор YES